В зеркале своем отыщи виноватого
Делла ощущает непреодолимое желание выбраться. Иди. Не останавливайся. Возможно, она встретит там кого-то. Например, друга.
С малой прозой Джеффри Евгенидеса мне повезло больше, чем с романами. С крупными его формами бывало чувство погружения в глубоко чуждую, нездоровую и неопрятную психику. в которой придется теперь до конца барахтаться. У рассказов то неоспоримое достоинство, что утягивают они не так глубоко и если в каком-то пространстве совсем неуютно, нужно только потерпеть - скоро все закончится.
Справедливости ради, таких в сборнике немного. Два, совсем не моих, "Прорицание вульвы" - в духе "Эйфории" Лили Кинг, об антропологе, который считает себя совершенно свободным от предрассудков, но в племени с глубоко чуждыми европейской культуре сексуально-эротическими привычками, всеми силами старается оградить себя от инициации. И "Старинная музыка" - безнадежная история семьи неудачников, осаждаемых коллекторами, а казалось, такие надежды подавали.
Титульный рассказ, где герой переживает кризис середины жизни, много пьет, изменяет жене с няней и не находит ничего лучше. чем рассказать ей об этом на сеансе семейной терапии. А жена не находит ничего лучше, чем выставить его из дома. добившись судебного запрета на приближение. То есть, прощать здесь не принято? Стоит раз оступиться, и можешь ставить на себе крест? С "Найти виноватого" я пережила примерно то же, что с антропологической историей - бесполезный опыт.
"Таймшер" отец рассказчика на старости лет пускается в безумные финансовые авантюры со спекуляцией недвижимостью и уже разорен, но, судя по всему, чувствует себя совсем недурно. "Прихотливые сады" мужик подхватывает хорошенькую автостопщицу, но к ней прилагается страшная подружка, которая все обламывает и убивает сценарий соблазнения при помощи кости Блаженного Августина. "Спринцовка" - биологические часики тикают но героиня, пока не готовая к ЭКО, решается на рискованный эксперимент: смешать семя трех мужчин, собранное на специально устроенной вечеринке и оплодотворить себя этим прибором.
Моя тройка лидеров по возрастающей. Третье место "Воздушная почта", парень приезжает в Индию, подхватывает амебную дизентерию, морит себя голодом, попутно достигая духовного просветления, и все это время пишет воображаемые письма родителям, которые места себе не находят от тревоги за него. Второе -"По свежим следам" - умненькую американку индийского происхождения, которая собирается в колледж, родня пытается выдать замуж за индийца. В отчаянии девушка делает то, чего делать ни при каких обстоятельствах не следует.
Лучшее - "Нытики". Делла (88 лет) и Кэти (двадцатью годами моложе) дружат дольше, чем вы живете, большую часть этого времени перечитывая вместе книгу "Две старухи" об индианках, брошенных своим откочевавшим племенем умирать, вместо этого выживших, наладивших совместный быт, охоту, рыбалку, собирательство. И сейчас, когда Делла с прогрессирующим альцгеймером перевезена сыновьями в убогий дом престарелых, Кэти приезжает к ней с той же книгой. Но привозит и что-то, куда более важное. Чудесный рассказ. Грустный, нежный, горький.
В том, что Евгенидес большой мастер, не сомневалась с первой прочитанной у него страницы. Но одно дело понимать "от ума", другое - принимать всем естеством. ощущать события как происходящие с тобой. С романами не получилось, с некоторыми рассказами - да.
Буду благодарна, если посоветуете книги о том, как в небольшой компании людей начинается нечто странное :) Желательно, без мистики.
Что-нибудь наподобие «Десяти негритят» и т.п. Агаты Кристи, «Отеля „У погибшего альпиниста“» и «За миллиард лет до конца света» Стругацких.
Здравствуйте уважаемые.
Скоро у нас очередной день рождения Сергея Есенина. И вот решил текст написать :-)
У меня к нему отношение двоякое, честно скажу. Я признаю его гениальность, и некоторые его произведения, даже несмотря на мою холодность к поэзии, я настолько люблю, что даже что-то помню наизусть. Причем как прекрасную тонку и яркую лирику, так и что-то более хулиганское, типа вот этого вот:
Гениально, если честно.
Но в общем и целом я к нему нерасположен. Ибо как человек, он был довольно своеобразен, и "свинячил" по жизни немало. Точнее скажу так - гораздо больше, чем мог и должен был бы.
И вот некоторые из не очень красивых фактов о его жизни я приведу сегодня. О некоторых вы, наверняка, знали, а вот о других, возможно, нет.
1) Есенин и потустороннее
Чем больше я читаю о жизни поэта, тем больше я убеждаюсь в том, что это был не совсем обычный человек. Точнее совсем необычный. Его необычности, внутренний свет (или мрак) всегда привлекали к нему далеко не самых простых людей в истории. Пожалуй, впервые это разглядел Григорий Распутин. Да-да, тот самый. Могу предположить, что он увидел борьбу света и тьмы в душе молодого человека и решил вытащить его к свету, оказав покровителство. Есенин знал царскую семью, общался с царскими детьми и даже писал стихи цесаревнам.
Позже его одним из лучших друзей стал Яков Блюмкин, хоть и авантюрист высочайшей пробы, но при этом тоже человек непростой, обожающий мистику и хорошо разбирающийся в ней. И так с Есениным было всю жизнь. Очень многие сильные и яркие люди тянулись к нему, видели в нем что-то. И отнюдь не только стихи. Да и не только люди. Его обожали животные. Особенно собаки. Птицы летели к нему. А вот дети старалсиь сторонится, что интересно. Видимо видели в нем много тьмы. Он тоже не испытывал к ним интереса, даже к собственным.
В общем, тема эта интересная, и если будут какие то еще дополнительные материалы, то я ее как-нибудь продолжу.
3) Есенин и женщины
В общем то, это продолжение предыдущего пункта. Женщины на него бросались как мотыльки на огонь. И дело не только в его привлекательности (он симпатичен был, но не в запое конечно), к славе или стихам. Вовсе нет. Чувствовали в нем что-то такое...роковое, но привлекательное. Яркий пример - Айседора Дункан, которая стала его второй супругой. Одна из самых знаменитых людей времени, старше его на 18 лет, богатая и успешная, которая почти не понимала русский (Есенин к слову не знал английского) - не только полностью потеряла голову, но и 3 года терпела его закидоны, хотя с каждым годом он свинячил все больше и больше.
У Есенина было 3 официальных жены и куча любовниц. Сам он в пьяном угаре хвастался что у него было более 3000 женщин. Врал, конечно, но связей у него было действительно немало, мягко говоря. Причем абсолютно разные, от ярких и интересных особ, типа Надежды Вольпин и заканчивая уличными проститутками. Хотя больше всего на свете он боялся....сифилиса. Но женщин было полно. Да и супруги какие монументальные... Кроме Дункан это еще и Зинаида Райх, в будущем супруга самомго Всеволода Мейерхольда (который, к слову, воспитывал детей Есенина),
а еще Софья Толстая, внучка Льва Николаевича.
Интересно, что даже после своей смерти (а я убежден, что его убили - не пойму правда за что именно) он оказывал огромное влияние на женские души. Его литературный секретарь – Галина Артуровна Бениславская застрелилась на могиле поэта через год после смерти Есенина.
Вот такие вот дела.
3) Есенин и вредные прывычки
Есенин пил, причем запойно. Периоды были, когда он неделями "не просыхал" и его похмелье было страшным. Все свои матерные стихи он сочинял именно в пьяном виде - это происходило у него легко и непроизвольно. Его
Здесь мой город, мой Вавилон
Вчера один труп русского, сегодня второй. Эти люди рискованно живут! Может быть, они имеют дело не с теми, с кем надо.
Когда к отменному литературному материалу прилагает талантливые руки Том Тыквер, и на свет является самый дорогой неанглоязычный сериал: восхитительный стильный ретро-нуар - об источнике немудрено позабыть. Книга Фолькера Кучера, тем не менее, стоит нескольких добрых слов
На самом деле, первый роман о похождениях комиссара берлинской полиции Гереона Рата называется Der nasse Fisch - мокрая рыба. Идиома, обозначающая то же, что русский "глухарь" или "висяк" на профессиональном сленге немецкой полиции. Хотя в этом случае некоторые аспекты совпадают буквально. Труп мужчины, который перед смертью подвергался чудовищным пыткам, вытаскивают из воды и да, это не выглядит преступлением, которое удастся раскрыть по горячим следам.
Вскоре удается выяснить, что он был русским и каким-то образом связан с исчезнувшей недавно певицей кабаре Ланой Никорос, псевдоним которой не что иное, как анаграмма Светланы Сорокиной - русской графини эмигрантки, выступающей под этим именем. Молодой амбициозный комиссар берлинской полиции Гереон Рат, недавно переведенный из Кельна в, берлинскую полицию нравственности понимает, что для него это расследование шанс получить работу в отделе убийств (знаменитом отделе А).
Нельзя не сказать несколько слов о возникновении этого подразделения, созданного усилиями тогдашнего его шефа Эрнста Генната, известного как "полный Эрнст", который прославился инновационным и очень эффективным подходом к расследованию убийств. Он добился, чтобы в группу по расследованию входило от четырех до шести человек, если нужно - с кинологом, сопровождающим служебную собаку. По его проекту была оборудована "машина убийств" - передвижная лаборатория на базе Даймлер-Бенца. Тот Геннат, что шеф Рата в книге - именно он.
На дворе двадцать девятый, Веймарская республика еще кажется вполне жизнеспособным социально-политическим конструктом. Да. коррумпирована и аморальна, но гостиничный номер по-прежнему можно снять за пять марок, а неделя жизни в пансионе обойдется вам в пятнадцать.
Восхитительное смешение бюргерской респектабельности с бурной ночной клубной жизнью. Самая сильная в Европе коммунистическая партия и Рот-Фронт с одной стороны, нарождающийся национал-социализм и чернорубашечники - с другой. Эмигранты и агенты сталинских спецслужб. Организованная преступность, проституция, оружие, наркотики, тонны золота эмиграции, которое ищут все - поистине "Вавилон-Берлин"
Написано хорошо, из худого материала доброго фильма не получилось бы. И атмосфера передана великолепно, такое, знаете, между Ремарком и Ишервудом, сильно проще обоих и с уклоном в криминал. Но детектив стоящмй. И развязка нетривиальная.
Детектив полиции Элин Уорнер вместе с бойфрендом приезжает на помолвку своего брата Айзека, которая состоится в фешенебельном отеле "Вершина", где его невеста трудится заместителем управляющего. "Вершина" построен в швейцарских Альпах на месте старого санатория для туберкулезников, точнее, старый санаторий перестроен в ультрасовременное здание и теперь выглядит одновременно величественно и жутковато.
Элин в последние годы жизнь здорово потрепала, так что отпуск вроде бы пришелся кстати, но тут Лора, невеста Айзека, бесследно исчезает. Элин давно подозревает братишку кое в чем нехорошем, так что исчезновение Лоры вполне может быть на его совести. Однако параллельно вокруг закручивается непонятная триллерная жуть, которая усиливается, когда снежная лавина отрезает отель от мира.
Повествование очень неторопливо: автор описывает душевное состояние Элин, отношения с сопровождающим ее бойфрендом-архитектором, семейную драму с участием Айзека, травмирующий эпизод на работе, из-за которого героиня вконец расклеилась, личные истории других персонажей. Как детектив Элин так себе - как вообще можно пытаться кого-то спасать и что-то расследовать, не разобравшись с паническими атаками, неуверенностью в себе и психологической травмой, делающей из тебя мямлю?
Тем не менее, начало интригует: какой-то псих в странной маске, пропавший архитектор, намеки на прошлое санатория, то бишь нынешнего отеля, выкрутасы Айзека, а там и убийство подоспело. Плюс описание отеля и окрестностей довольно атмосферно.
Какое-то время сюжет вполне адекватно запутывается, вырисовывается любопытное направление и триллерная жуть, но ближе к концу автор перестаралась с "вот-это-поворотами", и получилось чуток безумно, зато история с санаторием не раскрыта до конца - и это при таком-то потенциале.
Друзья на всю жизнь, порой мы ждем их всю жизнь
Всякий раз, видя свои книги в книжном магазине, он чувствовал себя так, словно ему что-то сошло с рук. Джон Апдайк.
Великое множество смыслов, элегантно упакованное в небольшой объем - это "Друг". История трансформации жестоких ранящих обстоятельств в опыт чистого счастья. Радость неожиданного обретения на пути, где ждешь уже только потерь. Физический дискомфорт и социальные неудобства, которые перестают быть решающим аргументом, когда решаешь не отказываться от действительно для себя важного.
Книга принесла Сигрид Нуньес , которой на тот момент было 69 лет, Национальную книжную премию. Роман-эссе, фабула которого укладывается в одно предложение: после самоубийства старого друга, женщина забирает его пса, учится сосуществовать с ним, и ее одиночество заканчивается.
В то время, как реальное содержание распространяется во всех возможных направлениях, охватывая множество актуальных в сегодняшнем мире тем. Оборотная сторона улучшения качества жизни - старость, с немощью и болезнями. Социальное неравенство. Женский вопрос. Отношения человека и домашних животных. Новые стандарты социальной корректности. Писательство как ремесло.
Обо всем этом Сигрид Нуньес говорит просто, изящно, находя удивительно точные слова. Мне довелось почти буквально пережить описанную в романе ситуацию: близкий человек уехал, а необходимость заботиться об огромном псе досталась мне - то и дело узнавала себя в описанных ситуациях.
Самое интересное. что когда сюжет вывернется наизнанку и друг окажется живым, его собачка, которую героиня приютила на пару недель, карликовой таксой, а рассказ об Аполлоне плодом трансформировавшего мир писательского воображения, ты, читатель скажешь: не верю! Верните меня туда, где она читает, а огромный дог слушает, положив умную бошку на ее затекающие ступни.
Продолжение цикла о профайлере при полиции Лос-Анджелеса Джесси Хант, притягивающей к себе всевозможных психов, вероятно, в силу близкого родства с одним из них.
Читать серию нужно по порядку.
"Идеальный вид"
Перевод местами кривоват, но несмотря на это читается легко. В "Идеальном виде", как и почти всех романах цикла, две составляющие: основная в виде текущего расследования, и фоновая, связана с маньячинами в жизни Джесси и их очередными выкрутасами.
Первая в данном случае - это расследование убийства местного политика, которого накачала наркотой и задушила в номере отеля притворившаяся дорогой проституткой молодая женщина. С такими вот простыми детективными историями у автора нелады, они у него получаются совсем незатейливыми и этот случай не исключение - у нас банальный убийца с банальной мотивацией, и все очевидно едва ли не с начала.
Маньячная линия более удачная - это долгая, постепенно развивающаяся история, начавшаяся аж в первой книге. Местами тоже предсказуемо, тем не менее интересно, что же автор там дальше придумает.
Для развлекательного триллера вполне неплохо.
"Идеальный роман"
Эта книга поинтереснее нескольких предыдущих. Первая линия повествования рассказывает об убийстве юной девушки, которое местные полицейские старательно пытаются замять - настолько старательно, что активно лезущая не в свое дело Джесси имеет все основания опасаться за свою жизнь. Злодей в итоге оказывется чуток... опереточным, но в целом история интересная и с наметкой на продолжение.
Традиционная эпопея "маньяки и прочие члены семьи Джесси Хант" также продолжается довольно любопытным образом: с одной стороны, предсказуемо, а с другой - до конца автор ситуацию не проясняет и это интригует.
Вполне неплохой детектив.
Джеймс Олдридж - австралийский писатель, большую часть жизни проживший в Англии. Во время войны был военкором, и первые его произведние - про войну, и особенно он любил писать про летчиков. "Дело чести" про английских летчиков, и "Морской орёл" - про австралийских. А героем рассказа "Последний дюйм", написанного через 12 лет после войны, является безработный американский летчик, перебивающийся случайными заработками где-то в Египте. Рассказ был сразу же переведен на русский и опубликован, и только через 2 года вышел на английском. Тогда же появилась и легендарная советская экранизация.
Фильм делали люди, далекие если не от войны (у режиссеров Тео Вольфовича и Никиты Курихина, вместе с автором канонической песни про Боба Кеннеди, Марком Соболем, на троих 4 ордена Красной Звезды, 4 - Отечественной Войны, плюс "За отвагу" у Соболя), то уж от Америки точно – два польских еврея, бежавших от нацистов (композитор Вайнберг и певец Рыба) и три советских фронтовика, названных выше, создали удивительный по своему проникновению в американскую душу фильм. Что они знали об Америке? Романы Хемингуэя да песню американский летчиков «На честном слове и на одном крыле» в исполнении Утесова. Oни даже не знали, где ставить ударение в фамилии Кеннеди. И тем не менее, фильм получился на редкость «американским», в хорошем смысле. Упорство несгибаемых американских колонистов, никогда не сдающихся (“never give up!”), вылившееся в обостренное чувство собственного достоинства (защищавшееся с кольтом у пояса), мужество и стойкость, и, конечно, ярко выраженный индивидуализм. От ковбоев и пионеров и до Мак Мерфи из Кукушкиного гнезда.
И, что особенно удивительно, песня. Не музыка – музыка Вайнберга хороша, но «безлика». Такую музыку не будут играть на гитаре и банджо небритые летчики. Но слова Соболя – они на удивление «в точку». Настолько, что я много лет считал их переводом – Если бы американские летчики знали эту песню, она была бы наверняка столь же популярна, как «Бомбардировщики», была бы «своей» для них, и по духу, и по сердцу.
Я не называю здесь актеров, потому что игра актеров – за исключением мальчика, так актером и не ставшего, - довольно посредственная, что, однако, не мешает этому фильму быть заслуженно культовым.
И в заключение – моя попытка придумать тот самый не существующий оригинал. Мой Боб – бесфамильный, но зато я дал ему происхождение – южные штаты США (Алабама, Джорджия и т.п.).
We are against a fiery wall
But through the smoke I can see
As Bob is dancing like at a ball:
“What do I care about y’all,
And why should you care about me?”
Bombs are falling, the world now ends,
And turns into burning hell
But Bob is laughing - makes no sense -
“What do I care, my dear friends,
And you shouldn’t care as well!”
When a stray bullet ended it all,
Bob was in his last sortie,
And, spitting blood, he could barely drawl
“What do I care about y’all,
And why should you care about me?
With the Lord I’ll make my own amends,
If into sins we fell,
No need for medals or monuments,
What do I care, my dear friends,
And you shouldn’t care as well!”
Я не люблю фильмы-катастрофы – слишком банально. Но с книгой-катастрофой я столкнулась впервые. И хотя принцип тот же – впечатления гораздо более сильные. Несколько часов с широко открытыми горящими глазами в судорожном перелистывании страниц – редкостный эффект погружения!Недостатки у книги те же что и у фильмов подобного жанра – высвеченные автором фигуры персонажей кажутся стереотипными, их злоключения можно счесть нарочитыми, спасения – слишком чудотворными, но, признаюсь честно, думать об этом в процессе чтения было просто некогда. Саспенс! Саспенс! Саспенс! Все в буквальном смысле течет и меняется, разрушается и смывается безумным потоком воды и саспенса.
Это третья книга Ниеми, которую я прочитала, и надо заметить, что все три - поразительно разные. Я даже не скажу навскидку, что их объединяет… Ну, место действия разве что и предельная натуралистичность.
Каждый герой проживает этот день в своих прилагаемых обстоятельствах – депрессивный пилот хочет самоубиться, его дочь лелеет недавно зародившуюся жизнь, старик с психически больной женой размышляет о жизни, отморозок предается насилию, художница поневоле отмечает особые оттенки цвета, мать спешит на помощь дочери. Все такие разные, они смотрятся очень живыми и естественными на фоне разворачивающейся стихии и трагедии.
Микаэль Ниеми прикладывает электроды энергичного сюжета к оголенным нервам читателя и постоянно увеличивает напряжение лишь порой отвлекаясь на воспоминания или рассуждения героев. И у него находится место и время и для метких зарисовок человеческих переживаний и для саамского колорита.
И где-то в затопленном доме плавает книга "Популярная музыка из Виттулы" - очаровательное камео – роман, с которого начался успех Микаэля Ниеми в Швеции.
Дети - цветы жизни
Пусть расцветают сто цветов.
Мао Цзэдун
Вряд ли в китайской традиции дети так связаны с цветами, как в нашей, не говоря о том, что приходилось слышать и такой вариант заглавной фразы: "дети - это цветы на могиле родителей". Но уж очень заманчивым показалось соединить тему детства с лозунгом про сто цветов, которым Учитель Мао призывал к гласности и критике: вы указываете Партии на ее недостатки - мы исправляемся. Не факт, при этом. что наши представления об исправлении совпадут. Интеллигенция поначалу опасалась, потом поверила, подставилась. Тут-то ее и накрыло культурной революцией. Не совпали взгляды.
О культурной мы читали в "Красном гаоляне" нобелианта, "Лягушки" открывают следующую страницу новой истории Китая. Принятый в 1979 году закон "Одна семья - один ребенок" призван был ограничить рождаемость, традиционно высокую в аграрных обществах. Двадцатый век с техническим прогрессом, победой над голодом, успехами фармакологии резко снизил детскую смертность. Перенаселёность климатически благоприятных Юга и Юго-Востока Китая грозила ресурсной катастрофой. Характер демографической политики из рекомендательного стал запретительным.
То есть, в точности противоположным стимуляционному современной России, где платят материнский капитал за второго и солидное пособие до трех лет на третьего. В Китае, согласно закону, рождение второго грозило штрафом, сопоставимым с нашим маткапиталом. Там много было всего: пропаганда контрацепции, разные методы стерилизации, аборты. На самом деле, это сработало и количество детей в семье за полвека снизилось с шести в среднем до трех детей на каждые две семьи.
Да и не был закон так уж непреложно суров. В северных провинциях двух детей разрешалось иметь, а в случае, если хотя бы один из супругов принадлежал к национальному меньшинству - и трех. В сельской местности разрешение на второго ребенка давали, если первой рождалась девочка. Можно было поехать рожать на Север, в этом случае в идентификационной карте ребенка были ограничения на получение некоторых социальных благ на Юго-Востоке. Можно было в родить Гонконге, куда китайцам не требовалась виза, а новорожденному автоматическое присваивалось гонконгское гражданства. Наука умеет много гитик.
Об этих нюансах Мо Янь не считает нужным упомянуть Понятно, драма о том, как правительство учинило геноцид головастиков, изрядно утратит в убедительности, примись он рассказывать, что пути обхода существовали, но герои предпочли головами таранить Вликую стену государственных установлений. Итак, акушерке Ван Синь, равно преданной своему ремеслу и своей Партии приходится взять на себя дополнительные обязанности, прямо противоположные приведению в мир новых людей.
Легко ли это? А сами как думаете? В одночасье оказаться в конфикте с друзьями, соседями, родичами, односельчанами, с самой своей внутренней сутью. Да, в помощь тебе государственная машина давления и подавления, твоя убежденность в правоте Мао - а все же. Роман в псевдоэпистолярном жанре, как серия писем драматурга к литературному наставнику с последовательным хронологическим изложением событий своего детства, ранней юности, взросления, утраты любимой жены, новой женитьбы и позднего отцовства. Завершает повествование пьеса-эпилог.
Главное событие - смерть первой жены, которую вынуждают к аборту на седьмом месяце, буквально угрожая сравнять с землей дом родителей, у которых пряталась, и дома ближайших соседей. Это, жемчужина книги, наряду с шедевральным эпизодом поедания угля. Покажи, как сельские дети сначала принюхиваются к привезенной куче угля, потом пробуют на язык, раскалывают, жуют, а на следующий день у всего класса на уроках черные уголки рта и все непрерывно жуют - вкуснотища. Покажи такое, и не нужно объяснять, что жили голодно.
Мо Янь поразительно талантлив, и он рассказывает о малых мира сего, не имеющих голоса. чтобы говорить за себя. Такая последовательная гражданственная позиция заслуживает всякого уважения. Оставлю на совести автора неполное и неточное освещение вопроса, он на стороне сельской бедноты, на стороне женщин, и говорит от их лица. Однако вот эта лягушачья тема с претензией на глубокую метафоричность, она к чему?
К чему мильон терзаний с суррогатным материнством? Нас так подводят к выводу, что запреты порождают криминал и расшатывают мораль? Спасибо, понятно, хотя были законные и куда менее затратные способы обхода. Как коррелирует с романом история ресторана "Дон Кихот"? Намек, что борец за права униженных бывает принимаем за сумасшедшего, непонят и осмеян? Принято. А все же нет, это не "Красный
Симулякры
"Настоящее"! Это слово значит так много, что в конечном счете не значит ничего.
Немного постмодерна от самой большой надежды немецкой литературы, почему бы нет? Можно рассмотреть с первым словом в качестве ключевого, и умилиться как немного - всего 170 страниц. Можно со вторым, отметив, что некоторый эмоциональный гандикап постмодерна обычно компенсируется избыточной интеллектуальностью. Можно взять словосочетание "большая надежда" в буквальном смысле и тогда это будет знакомство с многообещащим автором, а можно как идиому в диккенсовом смысле - куда более спорном. И наконец "немецкого", в мире, где рулит англоязычие, прочие европейцы должны поддерживать друг друга. Ну, вы понимаете.
В полном жанровом соответствии, девять историй, составляющих девять частей "Славы", не то, чтобы вовсе никак не связаны. Скорее их связь намечена пунктирно. О Кельмане говорят, как об испытывающем серьезное влияние латиноамериканского магического реализма, так вот, скорее Кортасар, чем Борхес. И скорее Кубин, чем Кафка, если искать соответствий среди его соотечественников.
Человек, после долгого безнадежного противостояния социальным нормам, сдается и покупает первый в своей жизни мобильник. И оказывается участником чужой. Звонки и сообщения, которыеон принимает, явно адресованы кому-то другому. Кому-то более успешному, богатому, знаменитому, осиянному славгой. Скажете. не бывает такого? Вот и в службе поддержки сотового оператора то же ответили. А я скажу бывает, еще как. Мой билайновский номер тоже оказался "с прошлым", правда принадлежал не суперзвезде, а девице, набравшей кредитов, все время, пока пользовалась им, была осаждаема коллекторами.
Смертельно больная пожилая дама выбирает эвтаназию и по дороге к последнему приюту встречает Творца. Писательница едет в центральноазиатскую страну, подменяя коллегу, и что из этого выходит. Клерк откомандирован начальником на симпозиум, где должен провести презентацию. По удивительному совпадению, в том же отеле в тот же день дает пресс-конференцию его любимый писатель - вот бы рассказать ему о себе, может вставит в книжку.
Интересно? Скорее да. Понравилось? Скорее нет. Целостного произведения не вырастает из разрозненных фрагментов, сшитых на живую нитку, а персонажи не обрастают плотью, не наполняются пульсирующей кровью. Камео автора чаще вредит истории, чем идет на пользу. Однако перевод Татьяны Зборовской хорош.
Умеющий ходить не оставляет следов
Иногда я решаю, что, поскольку ничего с этим поделать не могу, надо просто жить, стараясь причинять как можно меньше ущерба миру.
Миру нужны все. Те, кто созидает; кто сохраняет и приумножает; кто разрушает (да, и они тоже). А еще миру нужны чувствующие его боль как свою. Что? Прийти на свет лишь за тем, чтобы быть обнаженным нервом, через который время от времени проходит электрический разряд? Нести на плечах боль и горечь всех бессловесных? Корчиться в муках и не иметь никого, с кем можно было бы разделить эту ношу?
Но так неправильно. Неужели? А кто-то обещал особую правильность в отношении лично тебя? Есть люди, их немного, на самом деле - исчезающе мало, кожа которых очень тонка. Иногда кажется, что ее словно бы и вовсе нет, острые углы этого мира оставляют на них синяки и кровоподтеки, раны и царапины. Таков мальчик Лева. Живет с бабушкой и мамой, дед его был первой скрипкой в оркестре большого театра, но умер до рождения внука. А папы он никогда не знал.
Пухловатый, робкий, книжный. Грезит подвигами, мечтает о дружбе, об участии в общем героическом деле. Обычный советский мальчишка семидесятых. Необычно в нем желание исправить мир. Хотя бы тот кусочек, что рядом. Заложить подходящими по размеру камнями выбоины в дороге возле дачи. И быть как все. Вот как раз этого в него не положено. Тяжелое имя Лев. Располагает к величию, но несет в сердцевине семена бродяжничества и неустроенности.
Три части "Жизнеописания Льва" как катабасис (сошествие в ад). Ностальгически-сладкое советское детство с летом на даче Переделкино отравлено первыми манифестациями того, что станет внутренней сутью Левушки: физическая непереносимость лжи, невозможность причинить живому боль - и горечью отверженности. Мальчишечья реальность предполагает умение соврать и оборванные в большом количестве зеленые бузинные ягоды (пули).
А вокруг кипит жизнь, в которой все обыкновенные и все обыкновенное. Адюльтер красивой соседки с брутальным хирургом, по которому тайно вздыхает мама Левы. Ревность мужа соседки, "Красное и черное" с красавцем Соррелем по телевизору, чуть было не случившийся пожар, походы в библиотеку и событие века - поимка милицией беглого преступника, убитого при задержании.
Вторая часть, в которой Лёве тридцать два, он работает в библиотеке - фиаско после филфака МГУ, и живет теперь уже с мамой. В огромной, просящей ремонта квартире в престижном дорогом районе Москвы. Неженат и девушки нет. Была одна, которая нравилась, но не нравился он. Толстый неловкий стеснительный. Да ведь и сам решил в какой-то момент, что гнаться за внешней броскостью ему неинтересно. Имел случай приодеться, когда еще учился и не был так толст. Но к чему?
Наткнувшись случайно на фамилию Сызранцев, с которой уже встречался, когда писал диплом по Мандельштаму, принимается искать. И находит, как ни странно, музей этого талантливого неизвестного поэта. Ну как, музей, просто довольно запущенную квартиру, где по сей день живет его престарелая вдова и дальние родственники, которые добиваются присвоения статуса музея-квартиры, пока безрезультатно. Вот если бы Лёва помог. На дворе девяностые, слом старого, массовое вхождение нового, возвращенные имена отсутствие регламента, а к нему проявляет интерес муниципальная чиновница, в чьем ведении объекты культуры.
Третья часть - наши дни и рассказ от лица женщины, бывшей тогда, четверть века назад, участницей истории с музеем и симулякром Сызранцева. Теперь Полина живет в другом месте и ей ужасно досаждают соседи сверху, во втором часу ночи принимающиеся за уборку. Такую, громкую, с передвиганием мебели и гудением пылесоса. Нет, больше никто не просыпается. Может быть у нее просто кожа тоньше? Пробовала разговаривать с ними, обещают больше так не делать и принимаются снова, стоит ей вернуться к себе.
И вот, она случайно встречает Льва, к которому не должна бы, по всему, питать теплых чувств, но боже, в каком он виде. Встретит, потеряет, и, повинуясь закону притяжения, согласно которому подобие стремится к подобию, станет искать Льва...
Наталия Репина написала горькую, но по-своему совершенную книгу о мире, в котором люди-совесть, люди-боль живут рядом с людьми-опарышами, людьми-недотыкомками. А почему так? Да кто же знает. Наверно потому что миру нужны все.
Добрый день! Некоторое время назад в сообществе было обсуждение уроков литературы в разных странах - где как построены, где их вообще нет и они объединены с языком. Теперь не могу найти пост. Кто-то поминт такое и может кинуть ссылку?
Не была фанаткой Дени Вильнёва: люблю "Прибытие", которое уступает "Истории твоей жизни" Тэда Чана, а "Бегущего по лезвию" так и не посмотрела, впрочем, "Мечтают ли андроиды об электроовцах" тоже благополучно не прочла. Но "Дюну" в прошлом году, когда ждали премьеры фильма, отложенной из-за самоизоляции, одолела. И вот, что я вам скажу - кино круче (можете кидать в меня тапками).
Знаю, что у эпопеи Фрэнка Герберта море поклонников, среди которых есть и совершенно одержимые, вспоминается давний сетевой тред, когда не отозвалась узнаванием на "spice", и немедленный вывод собеседника: "Фантастики вы не любите и не знаете". Так вот, люблю, знаю, но некоторые вещи, вроде огромных червей, которые выныривали в культовом фильме Дэвида Линча из-под земли, когда бы ни наткнулась на то кино - они казались такой мерзостью, что тотчас переключала канал. Здесь черви решены иначе. Да, страшны, но в них и величие, не уродливые монстры, а выражение хтонической мощи Арракиса.
А сцена с коробкой боли. Вот ни разу не видела картины полностью, но на этот эпизод бесконечно наталкивалась. Там, помнится, так натуралистично показывалась обугливающаяся рука - брр. В новом фильме страдание Пола Атрейдеса показано игрой Тимоти Шаламе, практически только лицом, и впечатление ничуть не слабее, а того омерзения не испытываешь. Ну. это все частности - мне возразят, тебе вот не нравится в стиле садистской частушки: "мальчик засунул - обуглились кости, долго над шуткой смеялися гости", - а кому другому это в самый раз. Сомневаюсь.
Жизнь не стоит на месте, новое время отмечает новая эстетика: бегемотоподобие барона Харконнена в исполнении Скарсгарда ничуть не менее омерзительно, чем бородавчатая кожа его кинопредшественника, но когда принимался летать тот, это производило впечатление скорее комичное, когда воспаряет чудовищная туша в новом фильме, тебя передергивает от жути и отвращения.
Техника еще - просто космическая разница, боги мои, как хороши стрекозоподобные геликоптеры сегодняшней "Дюны" в сравнении с летающими чемоданами прежнего фильма, какое величие в громадинах карбонов, переносящих драги для добычи меланжа. Как выгодно отличаются щиты в современном исполнении от призматических цилиндров прошлого.
И общая эстетика фильма. Немыслимой красоты пейзажи Дюны. Свое цветовое решение для каждой из планет, остающихся, тем не менее, в рамках пятисот оттенков серого (простите за невольную ассоциацию): темно-серая в черноту Харконненов, графитовая императорская, дымчато-серая Атрейдесов, серо-песочный Арракис. Все монохромно, никакой пестроты. и так восхитительно, что глаз не оторвать.
Ах, ну и главное, роман экранизирован не полностью, рискну предположить, что будет даже не две, а три части. однако оно и к лучшему. Такой замечательный материал в качестве литературного источника заслуживает бережного обращения, которое Дени Вильнев и продемонстрировал.
Жизнь и так далее
Бог есть, но Он знает об этом не больше нашего
Жюль Ренар
Джулиан Барнс эссеист и он же рассказчик - это все-таки сильно разные ипостаси потрясающе талантливого писателя. Восхищаясь им в первой роли, отдаю предпочтение второй. На самом деле, провести четкую границу не так просто: художественная проза Барнса изобилует размышлениями, рассуждениями и разного рода дополнительными сведениями, в то время, как нон-фикшн включает множество историй, которые можно расценивать как готовые рассказы.
"Нечего бояться" не исключение. Разговор о смерти, о Боге, о семье в форме автобиографии, которая таковой не является (как не раз в продолжении книги подчеркнет автор, что не колеблет, читательской убежденности - она и есть). Мне кажется, дело тут не столько в желании оградить ближний круг от слишком пристальных досужих взглядов, сколько в понимании, что ничего из происходившего в прошлом, не удается описать с безупречной правдивостью. Всякий судит о нем со своей точки зрения, оценивает субъективно, наполняет смыслом в соответствии со своим миропониманием и жизненным опытом.
Автор исходит из посыла о двух вещах в основе человеческого бытия: понимания, что смерть неминуема и надежды, что там, за чертой, все не завершится окончательно. Вплетая размышления об экзистенциальном ужасе осознния смертности в рассказ о семье, об отношениях между бабушкой и дедушкой, отцом и матерью, собой и братом. Вводя в повествование примеры из жизни известных представителей творческой элиты: Флобера, Золя, Стравинского, Шостаковича, Тургенева, Чехова (да-да, Барнс русофил, у него есть повесть о Тургеневе и роман о Шостаковиче).
Значительную роль в повествовании играет французский писатель и драматург, Жюль Ренар, соединенный с автором узами отдаленного родства, и более всего известный автобиографическим романом "Рыжик", о бесприютном сиротском детстве. Отец его покончил с собой, разрядив в голову дробовик, а мать сидела на краю колодца и вдруг. на глазах девятилетнего мальчика, опрокинулась навзничь. Когда ее подняли, на ней не было ни царапинки, она была абсолютно окончательно мертва. К истории Ренара Барнс возвращается на протяжении повествования особенно часто, возможно воспринимая ее как антитезу собственному, относительно благополучному детству в обеспеченной интеллигентной семье.
Немалое место занимают размышления о вере. Выросши с отцом числившим себя агностиком и мамой атеисткой (она упрекала мужа в недостаточной радикальности и едва ли не заигрывании с церковниками), братья лишены были естественного восприятия религии, кроме прочего, дарующей утешение возможностью жизни вечной. Не суть, веришь ты в райские кущи, Валгаллу, череду перерождений или некий Абсолют, с коим сольешься, закончив земной путь - вера строит вокруг человека стены, без которых стоишь беззащитный на семи ветрах, ожидая приближения черной бездны.
Не то, чтобы Барнс ощущал в связи со своим неверием недостаток чего-то, среди множества восхитительных сентенций книги, есть предположение, что ожидать со вклада пятидесяти-восьмидесятилетней праведной жизни здесь процентов вечного блаженства там как-то чересчур смело, ни один банк не работает на таких условиях. Но танатофобия, явившаяся причиной создания книги, говорит за себя.
А в выигрыше мы, читатели, кому его обнаженная чувствительность подарила умную элегантную горько-нежную барнсову прозу.
Писатель - это тот, кто ничего не помнит, но по-своему манипулирует разными версиями забытых им событий.
1. Т. Замировская «Смерти.net». Эта книга о цифровом загробном мире настолько громаднее всего, что я в последнее время читала, что внутри себя я называю ее не книгой, а трипом. Она стала мне трехнедельным путешествием в цифровой загробный мир, интернет для мертвых, который был создан из милосердия, но что-то пошло не так. Героиня пишет бесконечное письмо своей бабушке, не успевшей познать бессмертия (почувствуй себя этой бабушкой), пытаясь рассказать правила, по которым этот мир живет и устроен, — но он состоит лишь наполовину из правил, а на другую половину из исключений, а главное чувство, объединяющее мир мертвых и живых, — кажется, неловкость. Смерть это такая неловкая тема, особенно когда говоришь о ней с мертвецом, если вы меня понимаете. Мне было сложно читать эту книгу — мозгу сложно, вот правда, собрать в себе всю систему, завертеть шестеренки. Представить пространство. Почувствовать себя недумающей железной собакой Бостон Динамикс. Побороться внутри себя за права нейрозомби — тех, кто соткан не из собственной памяти, а из памяти тех, кто тебя помнит. Оказаться внутри диктатора. Пережить собственное убийство. Я, читая, слышала скрипы своего мозга и, пытаясь написать отзыв, слышу их сейчас, и не смогу рассказать хорошо и правильно, а смогу проскрежетать, что это было мощно.
2. С. Кинг «Институт». Очень хорошо у меня совпало прочесть эту книгу месяцем позже дяченковской «Vita Nostra» — они здорово перекликались внутри, вторя и споря, демонстрируя сходства и различия. Оба этих учебных заведения для сверхъестественно одаренных детей и подростков основаны на насилии, но у Дяченко — на психологическом, на страхе за близких, а у Кинга все решается банальными побоями; ну да и дети, что заточены в стенах его Института, гораздо младше — от 6 до 15. Жестокости у Кинга больше, чем постижения, а вот о целях обоих институтов я рассуждать не буду, потому что это испортило бы весь сюрприз.
3. Л. Горалик «Холодная вода Венисаны». Сказка о девочке Агате, которая живет в городе, половина которого находится под водой. Она живет при монастыре на верхней, воздушной половине, и, как и все верхние жители, боится воды, а вода тянет. Это не слишком-то добрая сказка. Она сложная, и зловещая, и чарующая.
4. Л. Горалик «Двойные мосты Венисаны». Продолжение этой сказки (будет и третья часть, но я до нее еще не добралась) — еще трудней и тревожней, потому что прошлая книга хотя бы начиналась в относительном мире — ну да, мир, в котором связанных детей ведут смотреть на казнь, но это хотя бы в порядке вещей. А теперь порядок вещей переменился, и это девочка Агата виновата в том, что в мире идет война.
5. Л. Мюррей «Клуб бездомных мечтателей». Еще одна хорошая книга для тех, кому по душе пришлись «Замок из стекла», «Ученица», «Прах Энджелы» — книги о том, как детям из катастрофически дисфункциональных семей удается вырасти и выучиться, преодолев столько преград, что другим и не снилось. Уйти в новую, разумную и вот даже писательскую жизнь, сохранив внутри опыт лютой жести. Родители Лиз — кокаиновые торчки, которые даже восхищают ее в детстве, как восхищает в детстве все яркое и взбалмошное. Но года проходят, и у девочки открываются глаза — а родители опускаются все ниже и ниже.
6. Ю. Яковлева «Краденый город». Книга о блокаде для среднего школьного возраста. В ней нет фокуса именно на ужасе блокады, у выживающих в ней детей слишком мало пока жизненного опыта, чтобы отличить ужас от обычного порядка вещей. Потеря карточек не кажется им фатальной, да и люди не умирают, а превращаются в кукол. Зато у их мира есть магическая сторона, откуда может прийти неясная, опасная помощь. Я назвала бы эту книгу хорошей, если бы она не привела буквально на последних страницах к очень сомнительному утверждению — что блокада стала наказанием за революцию.
7. Ю. Сотник «Как я был самостоятельным». Забавный советский рассказ о мальчике, которого впервые оставили дома одного, и он так гордился своей самостоятельностью, что чего только не наворотил. Включая живого козла!
8. У. Сатклифф «А ты попробуй». Веселенькая и драматичная история парня, который отправился в 18 лет путешествовать по Индии с девушкой своего друга, которая дала ему некоторую надежду, но успела возненавидеть где-то между неуклюжей постельной сценой и взлетом боинга, направляющегося в Дели. И вот результат: он летит в страну, которой терпеть не может, с девушкой, которая терпеть не может его. Всё это путешествие — сплошное страдание! Но герой Сатклиффа так задорно сетует на жизнь, что, кажется, вот он, мастер-класс по нетоксичному нытью.
Здравствуйте, друзья!
Сразу оговорюсь - Мопед не мой. Просьба из одной читательской группы Фейсбука. Просто правильного ответа так и нет, а меня очень заинтересовало. Так что копирую:
"Подскажите пожалуйста название книги. Там девушку-репортера похищают и помещают в секту, где нельзя прекословить мужчинам. Она там замужем за членом этой секты. Он, в свою очередь, агент ФБР под прикрытием. Насколько я помню, там им промывают мозги. Если не ошибаюсь, это трилогия"
Буду признательна за помощь.
Лето это маленькая жизнь
- Почему из всех времен года мы больше всего перегружаем лето? В смысле - своими ожиданиями.
- Потому что лето все выдержит.
Заключительная часть "Сезонного квартета" британской писательницы Али Смит выдержана в начатой "Осенью", и продолженной остальными книгами тетралогии повествовательной манере. Действие в двух временных стратах, причудливо соединяющее день сегодняшний с событиями полувековой и более давности.
В современности герои сталкиваются и остро реагируют на глобальное потепление, референдум по брекзиту, правительственную политику в отношении мигрантов, ковид. В прошлом, как правило, рассказ о талантливом творческом человеке, не снискавшем/ей большой известности при жизни и практически забытом по прошествии времени.
"Квартет" возвращает забытые имена этих людей, которых помимо таланта, объединяет активная социальная позиция и жертвенность в отстаивании своих принципов. Будь то женские движение против размещения баз НАТО, призыв о помощи беженцам, находящимся в интернационном лагере практически на положении заключенных, изучение валлийского - языка своих предков (среди сторонников имперскости распространено мнение, что языков учить не нужно, мир говорит на английском)
"Лето", в отличие от первых трех книг, персонажи которых не пересекались, объединяет и связывает четырехкнижие сквозными героями. Девушке Саше шестнадцать, она неожиданно для себя поняла, что любит школу - ну да, когда обучение стало онлайновым из-за ковида. И еще ей страшно, никто ведь еще ничего не знает об этой болячке, а люди умирают.
И тревожно за брата, после того, как тринадцатилетний Роберт пережил кибербуллинг, он словно с катушек слетел, говорит и делает гадкие вещи, а общаться с ним стало совершенно невозможно. Но Саша не злится. Она понимает его и сочувствует ему.
А еще родители. Они разошлись насколько лет назад, наверно мнго было причин, но линия разлома прошла по референдуму. Да-да, тому самому, по брекзиту: папа был против, мама поддерживала. Теперь Грейс с детьми живет дома, а папа с новой подругой в доме по соседству, который они купили, потому что он как раз в это время удачно был выставлен на продажу
Перевод Валерия Нугатова, как с предыдущими книгами, замечательно хорош. Мне, влюбленной в Сезонный квартет интересно было узнавать героев и слышать отголоски прежних историй. Читать я бы рекомендовала всю тетралогию, объем каждого романа совсем небольшой, а вместе они составляют гармоничное единство.
Подскажите пж-та, книги о методах анализа данных, работы с большим количеством информации, принятия решений, развития систематического мышления и аналитического склада ума.
Подозреваю, что могут возникнуть вопросы в какой области планируется применять навыки- финансовой/банковской, хотя меня интересует тема именно в общих чертах, без приложения к какой либо области.
Спасибо!
Меланхолия непротивления
Жалко их. Всех жалко. А себя жальче всех. Улететь бы...
У венгерского писателя Ласло Краснахоркаи есть роман "Меланхолия сопротивления". Постмодернистский, переусложненный, остраненный. Ничего общего с чистой звенящей прозой книги Анаит Григорян, но когда я подумала, как можно было бы озаглавить отзыв на нее, первое, что пришло на ум, было "Меланхолия". И снова нет, изысканная эстетика одноименного фонтриеровского фильма отстоит от реалий вырождающейся среднерусской деревни в другом направлении, но так же далеко.
Объединяет две книги и фильм безнадежное смирение перед обстоятельствами, над которыми невластен. Не достоевское "тварь я дрожащая или право имею?" но изначально не стоящий вопрос о праве. И оттого на молодую, полную жизненных сил, не по годам ответственную девчонку словно наброшен покров безвыходности, который ничуть не светлее от того, что она не осознает, чего лишена.
Катя старшая из семи детей в семье Комаровых. Тринадцатилетняя, она кажется младше, потому что худышка, всю жизнь впроголодь. Не то, чтобы голодала, но в многодетной семье, где папа алкоголик, а мама попивает, никто особо не расстроится, если ребенок не поел. Да часто и не больно есть, что поесть.
Их поселок настоящая глухомань, в которой время, кажется, законсервировалось в реалиях не то позднесоветских, не то вообще царских времени. Самая яркая примета современности жвачка Love is, вкладыши от которой собирает младшая сестра Кати, Ленка.
Так стоп, эту гадость сейчас уже никто, кажется, не жует. Ну да, в книге девяносто восьмой, самое скверное в истории современной России время, когда интернет и мобильники ещё не вошли в реальность, совершено изменив нашу жизнь, а алкаши пили паленую водку, до фанфуриков, от которых массово перемрут позже самые рьяные, пока не додумались.
Мужья бьют жён и детей, жены лупят детей о термине домашнее насилие никто слыхом не слыхивал. На самом деле, такое чувство, что о контрацепции тоже. Поселок не вымирает, дети есть, и свои, и приезжие на лето дачники, которых местные третируют. Просто за то, что городские (читай, классово чуждые).
Так и выходит, что дружить Кате не с кем, кроме бестолковой шебутной Ленки, четырьмя годами младше. Оторви и выбрось, о таких говорят, ещё тридцать три несчастья. Уже курит, приворовывает у отца мелочь, даже зная, что будет бита, и без конца наискивает приключений, за которые приходится отдуваться Кате.
А ещё, она твердо знает, что уедет когда-нибудь в город. В отличие от Кати, та хочет остаться здесь, как Максим, парень в которого влюблена. Это чудо первой любви у Анаит Григорян такое, что словно возвращает в собственные тринадцать, вымывает всю скверну, мерзость, гадость, в которой живёт девочка. Знаете такое, когда ходишь по грязи, а она к тебе не липнет.
Грустнкая история взросления "не благодаря, а вопреки", которая, как ни странно, подводит к радостному выводу о том, насколько жизнь за прошедшие двадцать с небольшим лет изменилась к лучшему. И сегодняшняя Катя, а ей должно сравняться тридцать семь, видится мне счастливой, спокойной, уверенной.