Если бы чувства были едой, то у взрослых они были бы как бифштекс, залитый шоколадом, или картофельное пюре с кусочками ананаса, или рисовые мюсли с перцем чили вместо сахара.
"Игра Джералда" Стивен Кинг

Литературный призрак Элена Ферранте, очаровавшая нас своей гениальной подругой, снова открывает сундук с чудесными марионетками и намалеванной на заднике декорацией Неаполя конца прошлого века. Вынимая умненькую некрасивую девочку, несколько более привлекательных, но не столь смышленых подружек; табунчик парней, озабоченных возможностью найти, куда бы сунуть свою штучку, и некоторое количество скелетов в семейных шкафах.

Проблемы среды, которую неплохо бы поменять на более благоприятную, фоново присутствуют, но вопрос не стоит так остро, как у героинь тетралогии - карабкаться к успеху пришлось родителям, а Джованна из поколения детей, и вполне могла бы быть той девочкой-которая-потерялась. Но нет, она выросла в любви с заботливыми нежными родителями, которых, особенно отца, боготворила в детстве.

Оттого так больно ударит ее случайно услышанное сравнение с его сестрой, которая воплощала в семейной мифологии самое уродливое, что обожаемый папа оставил в своем нищем детстве. А подростковый нонконформизм, приправленный жгучим любопытством, отправит знакомиться с теткой, бывшей в семье персоной нон-грата - что там за чудовище такое, тетя Виттория?

Прекрасное чудище, полная противоположность утонченным родителям девочки. Вся буря натиск и воплощение стихийных сил. Яркая, энергичная, словно бы ничуть не озабоченная собственным низким статусом. Зато все ее любят, даже вдова и дети несчастного Энцо, чьей любовницей она была. Шкатулка Пандоры откроется, выбросив одну вещицу, которой окажется достаточно, чтобы разрушить две семьи.

Откровенно говоря, браслет, кочующий в книге с руки на руку, никому не принося счастья, выглядит довольно идиотически. Как и внезапное притяжение девочек из хороших семей к ровесникам с городского дна. А деликатная бисексуальность "Квартета" в "Лживой взрослой жизни" грубо настойчива, и лишает историю изрядной доли обаяния. Не знаю как вам, а по мне девочки, ожесточенно предающиеся лесбийским забавам, никак не выглядят образцом невинности.

Все это сильно напоминает "Солнце в холодной воде" Франсуазы Саган, перенесенное с французской Ривьеры на неаполитанскую почву и несколько перегруженное обилием родственных связей. Читается легко, но до очарования и жизненной силы Лены с Лилой этой книге далеко.

Впрочем, своих поклонников история-с-браслетом наверняка найдет.

Мир раскололся и его трещина прошла через сердце поэта.
Гейне

Написанный в 1991 году роман современного классика казахской литературы Роллана Серсенбаева посвящен экологической катастрофе - гибели Аральского моря и трагедии людей, чья жизнь неразрывно связана с Аралом. Не только людей, но всей экосистемы. В фокусе внимания автора сменяют друг друга отдельные люди, семьи и кланы, нация в целом. С равным вниманием и эпическим размахом Серсенбаев повествует о рыбах, птицах, животных, которые гибнут, не умея приспособиться к меняющимся условиям.

Пересыхание Арала, о котором много говорили в середине девяностых, сегодня не в числе обсуждаемых тем. Отчасти потому, что говорить имеет смысл о том, что можно изменить, главным образом оттого, что исследования выявили куда большее влияние природных факторов на произошедшие изменения, чем техногенных, а экосистема соленого озера на сегодняшний день пришла к устойчивому равновесию. Те, кто вынужденно переселился, построили новую жизнь в новых местах, родили и вырастили детей, для которых Море отодвинулось в область преданий.

Книга которая писалась в первые постперестроечные годы, несвободна от ряда особенностей, характерных для литературы того времени. Чрезмерное сгущение красок, подробное живописание разного рода ужасов: начиная с изменившегося поведения рыб, птиц, зверей и заканчивая описанием акта каннибализма во время голода периода коллективизации.

Автор не готов рассматривать реальность в совокупности определяющих ее факторов, причины трагедии усматривая исключительно в непродуманных действиях человека и в значительной степени склонен винить в произошедшем имперскость Советского Союза, навязавшего республикам роль сырьевых придатков (Узбекистан - монокультура хлопка, погубившая экономику страны) или полигонов для бесчеловечных экспериментов (Казахстан - Семипалатинский полигон, Байконур) над людьми.

Главные герои, отец и сын Насыровы, пытаются спасти малую родину органичными для себя способами. Авторитетный рыбак, бывший фронтовик Насыр, избранный муллой, денно и нощно молится о ниспослании дождей, которые могли бы насытить Арал пресной водой, вернув рыбе и зверью возможность жить в прежних условиях. Его сын, Кахарман, сложив с себя обязанности местного партийного функционера, оббивает пороги приемных в Алма-Ате и Москве, пытаясь привлечь внимание чиновничества к бедственной экологической обстановке. в регионе.

Отца невольно сопоставляешь с Богенбай Батыром (знакомые с историей Казахстана поймут), сын производит впечатление Дон Кихота. Еще один персонаж книги, играющий в повествовании значительную роль, Семен Архипович, со своей историей репрессированного сына врага народа и разлуки с матерью, которую ненадолго удастся обрести только за тем, чтобы ужаснуться пережитым ею испытаниям, и снова утратить - фигура отчасти толстовская, хотя в неменьшей степени приводит на память Василия Аксенова и Евгению Гинсбург.

Безнадежное противостояние системе, в которое вступают отец и сын Насыровы, каждый на своем уровне, оканчивается поражением, а книга в целом производит невыносимо мрачное впечатление. Но безусловно, заслуживает внимания как мощное и масштабное высказывание.

Я уплываю и время несет меня с краю на край.
С отмели к отмели, с берега к берегу, друг мой прощай.
Рабиндранат Тагор "Последняя поэма"

Не родине Нермин Безмен книга о России, революции и эмиграции , о любви молодой русской аристократки и блестящего офицера татарина выдержала больше сорока переизданий, став сценарной основой успешного сериала. Такого, с невероятной красы героями, в Турции это умеют, до сих пор вспоминаю, как меня в девичестве заворожила красота актеров "Королька, птички певчей".

На самом деле, история не "мыльная". Мыло здесь будет буквальное, во время работы героев в константинопольской прачечной в эмиграции, но до того еще далеко. В начале встреча юной Александры Верженской (друзья зовут ее Шурой) с поручиком Сеитом Эминовым из родовитых крымских татар на балу в Москве. И зарождение любви, которое так трогательно сладко удалось выписать женщине. чьим дедом был красивый офицер.

То есть? То есть, Нермин внучка Сеита Эминова и, нет, ее бабушкой была не Александра, а Мюрвет, на которой Сеит женится, расставшись со своей русской любовью, кто станет ему преданной женой, родит двух дочерей, проживет с ним долгую жизнь. Но о них будет после, в следующей книге "Курт Сеит и Мурка".

Здесь и сейчас "Курт Сеит и Шура", империя доживает последние дни со всем этим "как упоительны в России вечера" и "конфетки, бараночки, словно лебеди саночки" - да, образец пошлости, но от того рисуемая ими картина России-которую-мы-потеряли словно бы еще более осязаемо уплотняется. И да, реальность романа, довольно близка к "и вальсы Шуберта, и хруст французской булки", что с того? Кому Набоков, кому Безмен, кому вовсе Шуфутинский. Пусть цветут сто цветов.

У турецкой писательницы не меньше прав говорить об этом, чем у группы "Белый орел", на концертах которой стадионы жгли зажигалки и подпевали, плача, под "балы, шампанское, лакеи, юнкера". Ручаюсь, лакеем в тот момент никто себя не видел, все только юнкера, можете представить себе, тридцать пять тысяч одних курьеров (зчркнт) юнкеров. В общем, про любовь.

Здесь, в пустыне, совсем другие расстояния. Между человеком и человеком. Между фразой и фразой.

Три повести сборника "Три этажа" объединены, на первый взгляд, только локацией - все персонажи живут в многоквартирном доме респектабельного тель-авивского пригорода, пересекаются эпизодически, и сколько-нибудь серьезных отношений между обитателями разных этажей не завязывается. Более внимательный взгляд и самое поверхностное знакомство с основами психоанализа дедушки Фрейда позволит увидеть в героях и ситуациях персонификации ида, эго, суперэго (последовательно).

Не случайно, Эшколь Нево, чьи новеллы восхитительный образец глубокой психологической прозы, в университете изучал психологию. И он не только принадлежит к израильской элите (внук бывшего премьер-министра) но представитель поколения пятидесятилетних, которые определяют магистральные направления экономической, политической культурной жизни, невзирая на сегодняшний культ молодости.

Итак, Первый этаж, история отца - Ид. Напомню, та часть нашего сознания, которую Фрейд определял как ид, руководствуется инстинктами, превыше всего ставит собственные потребности, демонстрирует уровень альтруизма пиявки прудовой. Молодой, счастливо женатый отец двух прелестных дочек. Хотя любимица у него старшая, Офри, которую они с женой то и дело подбрасывают соседям пенсионерам Герману и Рут. Всем удобно: приличные надежные люди, живут дверь в дверь, почти всегда свободны, девочка их обожает. А платить можно меньше, чем бебиситтеру из интернета - свои же люди.

Да и платить, честно говоря, часто забывают, старики привязались к девочке как к родной, она скрашивает их жизнь, чего еще желать? Прогрессирующего альцгеймера у Германа можно до поры не замечать- это ж не наше дело. До момента, когда они с девочкой потеряются. История о черной неблагодарности и лютом эгоизме, который непробиваемо убежден в своей правоте и всегда найдет себе оправдание.

Второй этаж, история жены - Эго. Как получилось, что бойкая веселая красивая и уверенная в себе девчонка превратилась в бесплатное приложение к мужу и детям, а круг ее знакомств ограничен мамашами разновозрастных чад, ведущими себя как степфордские жены? А нежный любящий и заботливый муж все время работает и очень часто в командировках. И от всего этого порой хочется волком выть. Пока на пороге на возникает деверь, который скрывается.

Вообще-то они не так близко знакомы с братом мужа, отношений братья не поддерживают, именно потому Эвиатар и пришел к ним - здесь не будут искать. Личность легендарная, невероятно успешный инвестор, который в одночасье, неожиданно для себя, оказался создателем пирамиды, разорившей тысячи вкладчиков. И что делать, если в этом человеке внезапно сосредотачивается для тебя смысл жизни? Мучаешься, страдаешь, рефлексируешь и... помогаешь.

Третий этаж, история матери. Суперэго. Она была судьей, они оба с мужем работали судьями. И нет, сына не баловали, даже напротив, воспитывали в строгости, муж был убежден, что мальчику с младых ногтей надо внушить уважение к закону и порядку. А он отчего-то принялся бунтовать, связался с дурной компанией, алкоголь, наркотики. Пьяным совершил ДТП со смертельным исходом. Нет, о том, чтобы задействовать связи и речи не шло. Виновен - будет сидеть в тюрьме.

А потом он порвал с ними, родителями. И на похороны отца не пришел, и от любой ее помощи отказывался, и она постепенно стала думать о нем все реже, вытеснив эту боль. Заинтересовалась протестным движением, стала участвовать в акциях, начала юридически консультировать в палаточном лагере оппозиции как волонтер - она же теперь на пенсии. И внезапно этот мужчина, отставной разведчик, который проявляет к ней непонятный интерес и так много о ней знает.

Восхитительная умная сильная и очень непростая проза в отличном переводе Галины Сегаль. Спасибо "Синдбаду" за эту книгу.

настоящее можно улучшить, исследуя прошлое.

Стивен Кинг вполне мог бы сказать о себе словами Маяковского: "Я ухо словом не привык ласкать. Ушку девическому в завиточках волоса с полупохабщиины не разлететься, тронуту". Мы, читатели, и не ждем,что здесь будут церемониться с нашей тонкой нервной организацией - знали. куда шли. И все же, в большинстве случаев, Мэтр держится в неких границах, им самим установленных: страшно, порой отвратительно, но откровенно омерзительно почти никогда.

Не с "Игрой Джералда", которая ближе к сплаттерпанку в исполнении Клайва Баркера с разного рода "клочками-по-закоулочкам" и "кровью-кишками-добротой" на погонный метр текста в количествах, превышающих возможности восприятия. Этот роман включают в Трилогию Розы, куда кроме него входят "Мареновая Роза" и "Долорес Клейборн". Все три книги отчетливо феминистские по звучанию, с ДК "Игру" объединяет солнечное затмение 1963 года, как ключевая дата обеих историй, инцестуальная тема и галлюцинаторные состояния, в которых героини видят друг друга.

История женщины, привезенной пятничным вечером в загородный дом, на счастливые выходные, которые обернулись кошмаром для нее и кое-чем похуже для него - эта история способна отвратить пытающихся разнообразить супружеский секс играми в стиле сорока оттенков, а у любителей собак вызовет изрядное негодование. К слову, Кинг и сам собачник, однако иллюзий по поводу пса, голодавшего на протяжении месяца, не питает.

Книга захватывающая и оторваться от нее вы не сможете, даже когда будете внутренне корчиться от омерзения и/или стыда. Когда я читала ее впервые в конце девяностых, помню, изрядно раздражалась голосами в голове у героини, играющими роль едва ли не самостоятельных личностей. Не в этот раз. Может быть прикладная психология научила нас не шарахаться от субличностей. Участие в повествовании Женушки, Малышки, Норы, Рут сегодня воспринимается гораздо лучше.

И об особенностях книги, делающих написанное три десятка лет назад остроактуальным. 1. Феминизм в 92-м не был столь привычен и легитимен. 2. Семейное насилие и действиям сексуального характера в отношении детей. Напомню, до "Девушки с татуировкой дракона" Стига Ларссона, швырнувшей эту тему в лицо благовоспитанному миру, еще целых двенадцать лет. 3. Травма - о которой сейчас из каждого утюга.

Не кто иной, как Кинг своей женской трилогией детабуировал все три темы сделал предметом открытого обсуждения. Не говоря о защите животных, которых человеческая безответственность превращает в чудовищ. И об удивительной толерантности судебной психиатрии в отношении социально опасных пациентов, которых выпускают в мир спустя три-четыре года после совершения таких преступлений, которые обеспечили бы пожизненное заключение или смертную казнь вменяемому преступнику. Позже нобелиант Кутзее будет говорить о том же в "Школьных годах Иисуса".

Вот как-то так. А казалось бы, книга о летнем домике и неудачной сексуальной ролевой игре.

Он лжет каждым своим словом.
Стивен Кинг "Колдун и кристалл"

1995 год, двенадцатилетний Дэниэл ждет отца, который обещал отвезти его на съемочную площадку "Кудесницы", любимого сериала мальчика, где работает декоратором. И может быть, если повезет, даже познакомит с исполнительницей главной роли. "Ждет"! не совсем подходящее слово, потому что оснований думать о себе, как о человеке, на которого имеет смысл полагаться, Фрэнсис Хардести не давал.

Потому родители и расстались. Из-за его загулов, вранья и ненадежности. Но Фрэнсис безумно обаятелен, авторитетно и со знанием дела рассуждает обо всех вещах. И он отец, а дети любят своих отцов, какими бы те ни были. А еще "Кудесница" Дэнни вряд ли узнал бы о сериале, если бы не отец, но уже с первого выпуска история заворожила его, места и герои показались родными.

Все это словно бы жило в нем с самого начала как мушка в янтаре, и теперь он смотрит и пересматриваеит эту историю в записи. А еще, мама купила аудиокнигу на четырех кассетах, начитанная звездой сериала Мэксин Ладлоу. Мама не хотела бы отпускать его с Фрэнсисом, но он так любит эту историю, а кроме того, она прогрессивных взглядов и понимает, как важно для мальчика общение с отцом.

Против ожиданий, тот появляется вовремя и они едут, воткнув в кассетник первую часть книги. И ничто не предвещает той жути, которой все обернется. Для героев кошмаром, для читателя захватывающим триллером, то тягучим, то ускотряющимся, то снова замирающим в тоскливой безнадежной необратимости. И все это время с ним голос Мэксин в наушниках плеера, рассказывающий мрачную сказку, что станет якорем, который не позволит мальчику упасть в пучины безумия.

Сказку, которую он возненавидит с той августовской недели до такой степени, что в нынешней своей жизни преуспевающего консультанта по слияниям и поглощениям станет посвящать часть досуга удалению любых упоминаний о сериале из Всемирной сети. По-настоящему страшная история, с которой есть, над чем подумать.

незнаемый отец мыслился ему кем-то вроде если не ровесника, то старшего брата, вроде улучшенной версии самого Никодима, его идеальным двойником - в некотором роде, воплощением подростковой мечты о себе самом - остроумном, тонком, не теряющем изящества.

Это как эйфория начала влюбленности: бабочки где солнечное сплетение, пузырьки шампанского под кожей, блаженная истома, беспричинная улыбка - когда встречаешь совсем свою книгу. Понимаю, не всякий подвержен особой синестезии, напрямую связывающей чтение с выработкой эндорфинов и допаминов. Кому-то другому словесная филигрань просто понравится. Третий оценит ее с точки зрения специалиста: длина абзаца, соотношение количества глаголов с числом эпитетов на квадратный дециметр текста, метафоричность и аллюзивность. Четвертый любой художественный текст воспринимает нагромождением слов, ведущих к цели нарочито окольной тропой.

У каждого по-своему, нормально, многообразие обеспечивает миру непрерывность существования. Что до Александра Соболева, ему почитателей достанет и без вовлеченности в процесс широких читательских масс. Хотя почему бы нет, этот дебютный роман не только тотчас номинирован был на престижные литературные премии Большую книгу и Ясную поляну, но снискал удивительно много серьезных, умных, зрелых отзывов от критиков и читателей.

И это тоже нормально, как учит Боэций, подобие стремится к подобию. Такой уж автор, к сонму поклонников его путевых заметок и рассказов об архивных изысканиях в ЖЖ, и я много лет принадлежу. Регулярно не читаю, у меня на него грандиозные планы в дальнейшем - мечтаю расцветить старость отложенным удовольствием перечитывания блога lucas_v_leyden.

О чем "Грифоны охраняют лиру"? Все очень просто, о поисках отца. Телемахида менее популярна, чем Одиссея, но по сути, каждый когда-то оказывался в роли Телемаха. Так уж мы, люди, устроены, всякому нужен отец. Даже тому, кто внешне благополучен и успел разменять третий десяток, как герой романа Никодим. Почему такое странное имя? Нормальное, просто мода на исконное, которая у нас отозвалась появлением Варвар и Елисеев, в реальности книги породила Никодимов.

В конституционно-монархической России пятидесятых прошлого века, где в семнадцатом победили не большевики, и все вернулось на круги своя с незначительными изменениями, вносимыми прогрессом: дореволюционные названия московских улиц, патрулируемых городовым, герой заканчивает Поливановскую гимназию, где всего за год до его выпуска введено совместное обучение. Но реформа орфографии имела место и Гумилевская станция метро у дома Никодима.

Россия этой реальности не знала ужасов Гражданской, сталинизма и Великой Отечественной. Больше того, даже и индустриализация в ней словно бы откатилась с позиций, занятых к 1913. Во всяком случае, пролетариев мы здесь не встретим, тогда как пейзан во множестве. Какой-то непрописанный мир получается. Что с того, хватило же Набокову в "Аде" смутно намеченного деления на Эстотию и Тартарию.

Набоковском влияние, явственно ощутит в романе всякий, оно, в самом деле, таково, что не заметить нельзя. Хотя традиция затейливой словесной вязи в русской литературе восходит к Гоголю, Булгакову, Грину, отзывается узнаванием в аксеновском "Острове Крыме", "Транквилиуме" Лазарчука, быковском "Остромове", "Саде" Степновой. Но да, связь с творчеством ВВ у "Грифонов" теснее и глубже только стилистической.

Там все сцеплено, как руки "в замок": лужинские шахматы, и погоня за Зайцем - вспомним, кто переводил Алису- Аню; едкий саркастичный юмор энтомологического сравнения во время эфира на радио (хотя, хм, не с бабочкой), эмигрантская тоска Кинбота, множество литературных сюжетов Сабастьяна Найта и безнадежный поиск отца из Дара.

Не вторично и не стилизация, Соболев так пишет, рассказывает ли об альпинистском маршруте в Пиренеях, о велопробеге в Лапландии или о поисках дома, где жил ныне забытый поэт - музе, вдохновлявшей одного мастера, случается слетать на плечо другого. И все там понятно. Человек искал отца, он его нашел.

Dublin is, and I mean literally and topographically, flat. Дублин, я имею в виду: буквально и топографически - плоский.

Она снова сделала это. Написала книгу, в которой ничего не происходит, а оторваться невозможно. На самом деле, впечатление бессобытийности обманчиво. Салли Руни пишет прозу-драматургию, словно бы созданную для переноса на сцену. Камерность, компактность, отсутствие внешней зрелищности с лихвой компенсируют внутренний напряженный драматизм и смысловая насыщенность диалогов, когда за буквальным значением сказанного прочитывается еще как минимум один смысл. Из драматургии и тщательно выстраиваемые мизансцены, и ремаркообразные характеристики действий: "переглядываются", "криво улыбается", "смотрит недоверчиво" - вместо тысячи слов для описания чувств.

Четверо молодых людей, сексуально привлекательных, талантливых, остроумных, милых, разговаривают, переписываются (девушки), занимаются любовью, думают о судьбах мира и о своем в нем месте. Последнее не фигура речи, тема взаимодействия с реальностью в самом широком понимании: планета, общество, история, социальные отношения - стоит перед сегодняшним человеком куда более остро, чем перед тысячами поколений предшественников.

Мир, прежде огромный и разобщенный, в последние два десятилетия невероятно уплотнился, оказался прошит множеством связей, о каких раньше и помыслить невозможно было. Изменения коснулись всех сфер. Мы больше знаем об экологической обставновке и можем по одному клику получить любую информацию. Иной уровень вовлеченности в политическую и общественную жизнь. Коренные изменения претерпевает институт семьи. Отодвинулся возраст вступления в брак и деторождения. Беспрецедентный уровень толерантности к нетрадиционным отношениям и требованиям верности.

Со всем этим им, нынешним тридцатилетним, надо учиться жить не имея предварительных наработок. И если вы скажете: "Ох, ну надо же, какие сложности на пустом месте. Живут как короли, все у них есть, а туда же - проблемы" - то будете неправы. Серьезно думать тогда и можно, когда, нет необходимости преодолевать нечеловеческие трудности, когда не все твои силы отбирает борьба за выживание.

Итак, Элис и Эйлин, вместе учились в колледже и снимали на двоих квартиру, тогда же и подружились. Умница Эйлин, дочь владельцев крупной фермы. Не той, где дети с малолетства гребут вилами навоз, а такой британской, где все механизировано и есть работники. У нее яркая уверенная старшая сестра Лола, а сама Эйлин в школе была не то, чтобы изгоем или жертвой - скорее ее не замечали, но в колледже расцвела и стала звездой (салют, "Нормальные люди"). Теперь работает редактором в небольшом издательстве и снимает на паях квартиру, отдавая львиную долю зарплаты за аренду.

Элис из социально-неблагополучной семьи, имела в детстве серьезные проблемы с отторгавшими ее матерью и братом. Учась в колледже, написала роман, который неожиданно стал бестселлером (салют, "Разговоры с друзьями"). Теперь при деньгах, живет в огромном доме, за который не платит - хозяева за границей и давно выставили его на продажу, позволили ей жить здесь (преимущество известности), оплачивая только коммуналку. Элис пережила кризис и нервный срыв. Деньги и слава, как выясняется, не обеспечивают счастья.

Саймон, друг обеих девушек, но с Эйлин знаком дольше. Пятью годами старше, он жил по соседству с ее родительским домом, но принадлежит скорее к более обеспеченному и привилегированному классу джентри. Такой, умница и красавчик, который мог бы сделать блестящую карьеру и грести деньги лопатой, но предпочитает работать за куда более скромное вознаграждение в партии оппозиции. Он из тех парней, что могут сказать о себе: "Я помогал родителям Эйлин на ферме, начитавшись "Анны Карениной" и впечатлившись тем, как Лёвин работал с мужиками". А девицы у него сплошь инстаграмные красотки двадцати трех лет с семнадцатью тысячами подписчиков.

Феликс, вопреки имени, самый несчастный из четверых. Хотя, может быть и наоборот. По крайней мере, он один в книге представитель рабочего класса. Из простой семьи, работает на складе громадного интернет-магазина, вроде Амазона. Знакомится с Элис в Тиндере. Хорошо поет. Спокойный, простой, но не простоватый.

Ну вот, а дальше все закрутится с участием этой четверки. И нет, скучно не будет. Хотя очарование новизны, с которым Салли Руни ворвалась на литературный Олимп, в Beautiful World, Where Are You ощущается уже не так остро. Но книга отличная

Поиски виноватого - порочный путь. В эпидемиологии есть понятие "нулевого пациента", но социум устроен по другим законам, и первоначального виновника вы никогда не найдете и не накажете. Просто примите это как факт.

Многие вспомнят громкое дело, связанное с рикошетными жертвами - убийство Виталием Калоевым в 2004 авиадиспетчера Петера Нильсена, которого он винил в авиакатастрофе, унесшей жизни жены и детей. Напомню, столкновение самолетов над Боденским озером произошло двумя годами раньше, и совершенное Калоевым не было спонтанным поступком. Но и о вынашиваемых годами планах мести речь не идет - человек два года ждал от авиакомпании признания своей вины, его игнорировали. Нильсен, по большому счету, тоже не был виноват, он работал в условиях перегрузки и на неисправном оборудовании. Менеджеры компании, которых после разбирательства признали виновными, получили небольшие условные сроки или отделались штрафами. В социальных ситуациях ответственность рассеивается.

Когда происходит что-то страшное, что в одночасье делает обычного человека убийцей, это бьет не только по жертве. Никто не живет в вакууме, у всякого есть родители, жена или муж, братья и/или сестры, дети, друзья, любимые, коллеги. То есть, вот эти последние практически то же, что соседи - покачают головой, может всплакнут, узнав, и продолжат жить дальше. Остальных заденет, сильнее или слабее, но обязательно.

И есть еще виновник. Тот, кто сидел за рулем (штурвал самолета или диспетчерский пульт тут куда реже ДТП). Арест, камера, допросы, суд, этап, после такого не остаешься прежним. А как жить, зная, что отнял/а чужую жизнь? Как это отразится на твоих жене или муже, детях, родителях? Как на финансовом положении семьи и социальном статусе?

Новый роман Александры Марининой об этом. То есть, по закону жанра, об убийствах и расследовании, которое ведут друзья и младшие коллеги ныне отставной Настасьи Павловны, и ей доведется принять участие. Некто начинает убивать людей, совершивших ДТП со смертельным исходом, но отделавшихся минимальными сроками или вовсе оставшихся безнаказанными, всякий раз сопровождая убийство запиской "моему Учителю".

Нити тянутся не только к родственникам и друзьям вовлеченных в ситуацию, но, как ни странно, и к профессору Стекловой, которая занималась разработкой этой темы. И к ее ученикам, и к молодому помощнику, и к медсестре-массажистке, обладающей чудесным умением купировать боль. Она работала с человеком, умиравшим от нераспознанной вовремя болезни, неверный диагноз по которой был поставлен врачом, бывшим такой вот рикошетной жертвой. Молодая женщина любила своего пациента.

Интернеты, тем временем, полнятся роликами на тему: "в городе орудует маньяк", "Полиция бездействует" и "что они от нас скрывают?" А невинный юноша задержан по подозрению и переживает все прелести пенитенциарной системы в ее досудебной ипостаси: КПЗ, СИзо, автозак, девятичасовое сидение в "стакане" на этапе решения о мере пресечения с одним выводом в туалет и стаканом кипятка в качестве дневного рациона. "Отдаленные последствия" впечатляющая книга.

А в аудиоформате - еще и возможность совместить знакомство с новым романом и повседневные дела. А с аудиокнигой в исполнении Игоря Князева - еще и огромное слушательское удовольствие.

Глубокий тектонический слом рушил страну все глубже и дальше. Опутывал города очередями. Гнал на площади протестовать против партии и власти, наивно полагая, что новая власть будет лучше прежней, дарует вожделенную колбасу и свободу, от которых у русского человека, как известно, сплошной понос.

В самом деле? Какое интересное социально-антропологическое наблюдение. Плохо не то, что такие книжки пишутся. Хуже, что подобное кликушество пытается мимикрировать под серьезный разговор о Боге и о вере. Уровень "Звезды и креста" ближе всего к агиткам из "Похождений бравого солдата Швейка", вроде этой: "Когда ему снесло голову, она еще некоторое время катилась и кричала: "Долг спеши, солдат, скорей исполнить свой, даже если смерть витает над тобой!"

Гашека вспомнила не случайно, псевдоисторическая часть сочинения Дмитрия Лиханова, представляет белетризованное переложение "Жития и страдания святого священномученика Киприана и святой мученицы Иустины", и написана именно в таком стиле, поражая обилием чудес и диковин на погонный метр текста. Печально что скромные чудеса Христовы (замироточил крест, куст гибискуса расцвел белыми, вместо красных, цветами) - сильно уступают в описательной яркости диавольским искусам язычества.

Нехорошо это, воля ваша. Почему живописец, прежде чем писать лики святых, изучает канон, постится, берет благословение, а подступаться к агиографии дозволено, не помыв рук и рта? Антиохийская часть, по правде говоря, не согласуется сколько-нибудь убедительно с современной российской. Кроме имени Киприан, взятого героем в монашестве, ничто не связывает обратившегося волхва, ставшего христианским великомучеником с героем России, принявшим постриг.

История инока Киприана, в миру Валерия Анатольевича Буркова, заслуживает того, чтобы быть рассказанной правдиво и без разлюли-малиновой сусальности. Равно как говорить сегодня, когда есть ивановское "Ненастье" и "Жажда" Геласимова, об афганской войне с интонациями программы "Скандалы. Интриги. Расследования", особенно если на самом деле ничего не расследуешь и никаких интриг не раскрываешь - должно быть стыдно.

Две сюжетных линии романа безуспешно пытаются свести новейшую историю России и раннее христианство (250-300 гг) натужными параллелями духовного пути героев, объединенных именем Киприан. Самое интересное, что имей Дмитрий Альбертович смелость рассказать о жизни героя без купюр, параллели могли бы быть убедительнее. История Киприана пережила века не в последнюю очередь потому. что не боится рассказывать о вещах богомерзких и страшных, которые епископ творил до обращения.

Однако автор решил, что умилительная сказочка в духе "когда был Ленин маленький, с кудрявой головой" будет воспринята читателем лучше, предельно выхолостив часть Сашки. Прототип, сын высокопоставленного военного (что не одно и то же с детьми писательской номенклатуры, офицеры своих детей чаще в ежовых рукавицах держат), который бунтовал против отцовского диктата и переживал период "трудной подростковости", а после гибели отца добился отправки на войну.

И восстановился на службе после того, как лишился обеих ног - как Маресьев выучился ходить и танцевать на протезах. Учился, а затем преподавал в Военной академии, был Советником Президента по вопросам социальной защиты лиц с ограниченными возможностями, много помогал ветеранам. И пил запоями, и жена наверняка много чего с ним пережила. Но вот про это не надо - решает автор, оставляя книжного героя холостяком. Такое себе монашество в миру, плавно перешедшее в реальное иночество.

Взять идеальную фактуру, обвешать ее финтифлюшками, вроде демагогических рассуждений на тему "такую страну просрали" и спиритических сеансов, на которых дух Сталина (ну да, а кого же еще вызывать) предскажет, что собирателем земель русских будет Владимир, а спасителем России Алексей (какой интересно? тот-кого-нельзя-называть? да у нас фронда, господа). Ввести линию Киприана-Иустины, не иначе обозначив культурную преемственность с "МиМ", для чего-то предварив всякую главу эпиграфом на греческом и на латыни (прямо вот так, мда).

И получить на выходе невразумительный, стилистически скверный талмуд, который скорее позорит православие, чем содействует ему. Что ж, отрицательный результат - тоже результат. По крайней мере, у нас есть пример "как не надо писать о христианстве"