Мое главное секретное имя – Лилия. Иногда я забываю прошлое, а иногда вспоминаю то, чего еще не было, или было, но не со мной.

Я давняя поклонница Вероники Кунгурцевой, не к тому, что способность оценивать тексты в случае ее книг покидает меня, но чтобы пояснить, любящий взгляд видит достоинства, которые не бросаются в глаза, подмечает и встраивает в общую картину скрытые детали, и, да, я пристрастна. Сборник "Книжная жизнь Лили Сажиной" ожидается осенью, с разрешения автора рассказываю о нем уже теперь.

Три повести, составляющие книгу, сильно различаются стилистически, оперируют разными изобразительными средствами, предположительно ориентированы на разную целевую аудиторию Хотя с последним, скорее нет. Вся, на поверхностный взгляд, прихотливо соединенная тройка составляет цельный ансамбль, а предполагаемый читатель - интеллигентная женщина 40+, рожденная в Союзе, пережившая его крушение, нашедшая себя в нынешней жизни. И нет, я не думаю, что этим намерено сужаю будущую аудиторию, самая благодарная и вдумчивая часть читающей публики из этого сегмента.

"Книжная жизнь Лили Сажиной" В памятном диалоге Коровьева с Бегемотом о Доме Грибоедова и талантах вызревающих ананасами в оранжерее, как в каждой шутке, лишь доля шутки. На самом деле, нахождение в среде себе подобных способствует раскрытию творческих способностей, а плотность агломерата прямо пропорциональна результативности. Примеров много, от Платоновской академии, до вагантов, Могучей кучки, импрессионистов — да Серебряного века, в конце концов. Удивительно, что не меньшую степень продуктивности в творческом человеке порождает изоляция. Пушкин и Болдинская осень красноречивый пример. И что там писал Ленин своими молочными чернилами из хлебной чернильницы?

Новая повесть Вероники Кунгурцевой писана в дни карантина по коронавирусу . Заглавие "Книжная жизнь" сначала кажется не вполне оправданным. Читатель ждет уж рифмы "розы", а зная, как мастерски Кунгурцева вплетает приключения героев в мифологические сюжеты и даже совсем уж мрачную хтонь, на которую любой-каждый не только не замахнется, а и приблизиться остережется.

Зная это, ждала литературной сказки с множественными аллюзиями. Но нет, новая повесть совершенный реализм, больше того, автобиография, в которой фантастическое присутствует не в большем объеме, чем в "Кондуите и Швамбрании" Кассиля или в крапивинской "Тени Каравеллы". Ну, то есть, книжная составляющая истории девочки Лили вскоре проясняется. Дело не только в эпиграфах, предваряющих главы и взятых из любимых романов нашего детства. Важнее глубина проникновения книжных реалий в жизнь обычной советской девочки начала семидесятых. Тот фейерверк, отсветами которого расцвечивается скучный провинциальный быт.

Роскошное многообразие сюжетов радужной пленкой накладывается на обыденность, поднимая ее до уровня метагалактических приключений. И так, поняв для себя все про эту книгу, продолжаешь читать, одни реалии безусловно опознавая, другие относя к жизни старших братьев и сестер — у нас уже чуть по-другому было. До финала. Который бьет под вздох, оставляя хватать ртом воздух. А у "Книжной жизни" появляется новый горький и страшный смысл: не то, чем приукрашиваем, но то, чем замещаем и вытесняем

"Любовь и смерть в начале 90-х", в большом мире рушится Союз, а у них молодость вовсю цветет, и все ужасные, прекрасные, катастрофические, все масштабные вещи воспринимаются группой студентов из общаги если не повседневностью, то так - не слишком значимым дополнением (через час у нас революция, а сейчас ДИСКОТЕКА!)

Молодость приспособляема, а советская, большей частью не обремененная излишествами, неприхотлива и лишена современных статусных заморочек: кто в аудиторию в дольче входит, а кто в черкизоне, кто на занятия на метро, а кто на бэхе. Нашлось бы на еду и, чивоуштам, выпивку, с остальным как-нибудь справимся. Потому что у них любовь. Девушка Ида и юноша Артур, хотя он, вообще, постарше. И он не похож ни на кого из тех, с кем прежде сталкивала ее жизнь, он ее принц. А она?

Случаются у милых умненьких девочек, но не записных красавиц, такие периоды дьявольской соблазнительности, когда все, буквально все мужики ходят за ними хвостом,а предложения руки и сердца сыплются как из рога изобилия (что говорить о предложениях перепихона без обязательств) Потом, когда жизнь входит в привычную колею, вспоминаешь тот промежуток, до краев залитый свистопляской дьявольского соблазна, пьянок, вечеринок,

Наше представление о реальности состоит из того, что мы о ней помним. Проблема заключается в том, что помнить мы можем не то, что было, а то, что наш мозг считает нужным вспомнить. Городская легенда - часть такой дополненной реальности.

"Всякий есть то, что он ест", "встречают по одежке", а место (совокупность вещей, составляющих среду обитания) "красит" человека, хотя бы поговорка и утверждала обратное. Мы живем в мире вещей, он наша вторая, рукотворная природа. Он, как всякая природа, стихиен - помимо утилитарного смысла обретает сакральный.

Вещи-помощники служат верой и правдой, многократно окупая стоимость в финансовом выражении ("я без нее как без рук"); вещи-посторонние, непонятно зачем поселились в нашем пространстве, ни пользы от них, ни радости; и вещи-господа - купишь в кредит из соображений престижа, а расплачиваешься после годами несвободы. И есть вещи-оборотни, кроме основного смысла, несут неожиданный, часто пугающий.

Книга Александры Архиповой и Анны Кирзюк о таких, хотя ее охват шире предметов, имеющих материальное выражение. "Вещь" здесь скорее в значении философской категории: предмет, событие, артефакт - явление обобщаемое понятием "городские легенды". И у этой работы то преимущество перед дежурными воспоминаниями о советской жизни, что написана она как беспристрастный научный труд, с позиций антропологии, культурологии, социологии и фольклористики.

"Опасные советские вещи" одновременно увлекательный в силу самой тематики нон-фикшн, набор аналитических инструментов, которыми авторы снабжают читателя, просто увлекательное чтение, дающее возможность вспомнить советское детство тем, у кого оно было, получить внятное представление - тем, кто не застал. В книге шесть глав, первая посвящена методологии: какими средствами будет проводиться анализ: интерпретативному, меметическому, операциональному подходам, она может производить впечатление излишне пересушенной и академичной, но оптимальна, имея в виду эмоциональное воздействие предмета.

Опасные знаки и советские вещи расскажут о профиле Троцкого на спичечном коробке, Гитлере, которого можно было особенно изловчившись, увидеть в складках платья Колхозницы на мухинской скульптуре, о кварталах домов, расположенных в форме аббревиатуры СССР и лесопосадках в форме свастики. Излишне пояснять, что львиная доля перечисленного существовала в воображении наблюдателей и появлением обязана гиперсемиотизации - явлению, ведущему начало из большого террора тридцатых, когда мыслепреступление могло стать причиной для ареста и лагерей, а советский человек приучивался внутренней цензурой неустанно бдить.

Как легенда стала идеологическим оружием. Увлекательный экскурс в историю советского анекдота, и, не менее актуальный, рассказ о методах, какими пропагандистская машина переключает вектор и градус стихийного народного интереса в том направлении, какое ей удобно и выгодно: фейклор, имитация низовой инициативы, астротурфинг - распространение выгодной властям предержащим точки зрения, высказанной как глас народа (корявым языком, в лубочном стиле).

Свои чужие опасные вещи - откуда есть пошла школьная игра в "сифак", как стандартизация института общественного питания породила массу городских легенд о крысиных хвостах в колбасе и окурках в нарезном батоне. Как советские истории такого рода отличались от американских и чем бывали схожи. Как недоверие к общепиту сочеталось с не меньшей неприязнью к продуктам "от частника" - одна и та же мотивационная риторика: "ты же не знаешь, чего они туда кладут". О гипертрофированных, на взгляд большинства западноевропейцев, гигиенических навыках, и о том, как по сей день трудно бывает пересилить себя уже нынешним бабушкам, чтобы купить еду на вокзале.

Чужак в советской стране о ксенофобии по-советски и колониализме наоборот, когда "самим жрать нечего, а этим чернож... составами шлем и электростанции строим". О Фестивале и Олимпиаде, о гипертрофированных мерах безопасности, предпринимавшихся в ожидании визита африканских и южноамериканских гостей, вплоть до вывоза из Москвы детей и вакцинации от холеры ста шестидесяти тысяч предположительных контактеров.

Взрослые страхи и детские легенды Черная Волга, которая забирает детей - миф, уходящий корнями к черным "Марусям" времен большого террора и причудливо преломившийся в зеркале времени там, где о маньяках и организованной преступности

Рыцарь этот когда-то неудачно пошутил, его каламбур, который он сочинил, разговаривая о свете и тьме, был не совсем хорош. И рыцарю пришлось после этого пошутить немного дольше и больше, нежели он предполагал. Но сегодня такая ночь, когда сводятся счеты. Рыцарь свой счет оплатил и закрыл.

Профессорский сын, многообещающий теннисист, белая кость, голубая кровь, creme de la creme. Молодой симпатичный профессор философии и языка, эрудит, энциклопедист, человек с потрясающей памятью, мистер Обаяние, признанный интеллектуал. Писатель, в тридцать шесть лет обретший статус культового и положивший начало целому направлению "новой искренности" в англоязычной литературе.

Алкоголик, наркоман, суицидник и пациент психиатрических клиник, подвергался агрессивным методам лечения и заработал серьезные проблемы с краткосрочной памятью. Мизогин, известный грубостью в отношении женщин и многими беспорядочными связями, в том числе со своими студентками. Повесился в гараже, не дожив до сорока семи. Один человек. Биполярное расстройство.

Кто-то сейчас скажет: Ну и на-фига мне эта "Бесконечная шутка", начну читать, еще сам таким стану". Это не передается ни воздушно-капельным путем, ни, тем более, через маленьких черных букашек на белом листе. Вернее, как раз передается, но не психическое расстройство, а возможность пережить-прочувствовать то же, что другой человек, которому невыносимо больно жить. Еще лучше, зачем мне чужая боль? А вот аккурат за тем, миленький, чтобы ценить собственную жизнь, которая не перманентное страдание. Разумный эгоизм: найди, кому хуже, чтобы осознать, как тебе повезло.

Да нет никакого биполярного расстройства, и предрасположенности к различным формам химической зависимости нет. С жиру ваши мажоры бесятся, сочиняют себе проблем с зависимостью. Ну, дай вам бог на своем опыте не испытать, каково оно. Хотя да, немалая доля истины в том есть. Каковы бы ни были причины для первого глотка, затяжки, дорожки - решение начать ты принимаешь сам. Продолжается все уже без твоего участия. А приняв решение прекратить, с ужасом понимаешь, что не получается.

"Бесконечная шутка" самое масштабное, скрупулезно точное, болезненно подробное исследование аддикций, с каким я встречалась в литературе (а встречалась со многими). И вывод, к какому приходим вместе с автором по этой условно вычленяемой части романа: лучше не начинай, но если случилось связаться - осознай себя зависимым на всю оставшуюся жизнь и не прикасайся больше ни-ког-да. Другие могут употреблять понемногу и от случая к случаю, твое единственное спасение в воздержании.

Я сказала "условно вычленяемая", на самом деле, взяв труд прочесть этот фолиант (немалый, и труд, и фолиант), довольно четко выделяешь скрепленные, на первый взгляд хаотично, но по зрелом размышлении единственно возможным способом, основные линии. Фамильный роман, где бесконечные метания мужчин семьи с говорящим именем Инканденца (раскаленный) прихотливо уравновешивается внешней бесстрастностью единственной женщины, нашедшей призвание в благотворительной помощи наркозависимым.

Талантливый ученый, а после кинематографист, сделавший венцом карьеры полумифическую "Бесконечную шутку" видеоролик (картридж в терминологии романа) со смертельным воздействием на зрителя, отец. Алкоголик, заместивший виски химическую зависимость, не умевший общаться со своими нормальными детьми без посредничества маман, и нашедший страшный конец посредством кухонного прибора - брр. Старший сын Орин: лжец-виртуоз, умница, циник, бабник, чьи эксперименты с веществами закончились аккурат после пубертата. Спортсмен, безболезненно переключившийся с большого тенниса на футбол; сын, без особых внутренних терзаний уступивший любимую девушку отцу и предавший любимца матери чудовищной смерти (не по злобе, а так, от пофигизма). И все ему как с гуся вода.

Марио инвалид, умственно и физически неполноценный. Однако воспитан мудрой матерью в любящем лоне семьи со всей возможной заботой. Чтобы ни в коем случае не почувствовал себя ущербным. Хэл, младший сын, весомая заявка на звезду профессионального тенниса уже в своей возрастной группе, вундеркинд с энциклопедическими научными интересами, наркозависим от генно-модифицированной марихуаны (никого не напоминает?). В семье Инканденца, как в мозаичной фасетке паучьего глаза отражаются прочие семьи романа: совершенные,несовершенные, чудовищные - все несчастливые. И нет, семья не

- Это место удобно для убийц и палачей, для тех, кто прячется от налогов, для наркобаронов, для отребья человечества. Но Тайгерман этого не потерпит. Потому что он знает, как правильно! - Они снесут мою гребаную башку.
- This place is a convenience for killers and torturers and tax evaders and drug bankers, for scum of the earth. But Tigerman will not stand for it! Because he knows what is right. - They’d blow my fucking head off!

Ник Харкуэй вновь создает параллельный мир в предельной близости от нашего. А может не параллельный, может наше недалекое будущее? Не берусь судить, тем более, что вариант описываемой им действительности сильно отличается от любого, о каком имею представление: - отставным британским военным, на предпенсионной финишной прямой отправленным присматривать за обреченным островом, мне бывать не приходилось.

Остров Манкрю офшорная зона, где цветет махровым цветом коррупция, отмывают деньги, заключаются многомиллионные сделки наркотрафика, действуют базы по подготовке шпионов, курсируют незарегистрированные в международном реестре "черные" суда, есть трансплантационные клиники и центры выбивания показаний по типу Гуантанамо. И со всем перечисленным международное сообщество готово было бы мириться, что поделать, человечеству нужны отстойники.

Но в последнее время облака ядовитых отходов сгущаются в серый туман, словно бы не подчиняющийся законам движения воздушных потоков вокруг острова - курсируют по прихотливым траекториям, меняя поведение людей. И кто его знает, что оно такое, но может оказаться серьезной угрозой, а в таком случае спокойней уничтожить. Собственно, это место уже приговорило себя. Вердикт вынесен, и только до поры отложен, чтобы понаблюдать.

Вот как раз за тем, чтобы понаблюдать сюда и прислан на предпенсионную синекуру бравый сержант Лестер Феррис. Он уже отдал обществу все возможные долги, и теперь должен просто добросовестно фиксировать происходящее, никуда не влезая,ни во что не вмешиваясь. Укреплять доказательную базу. И нет, конечно, так не получится, потому что нельзя жить среди людей, не будучи вовлеченным в человеческие отношения. А прочувствовав, не посочувствовать.

И тут вот какая замечательная штука выясняется: это для отвлеченного дяденьки, принимающего решение, Манкрю может быть смрадной помойкой. Для тех, кто родился и живет на нем, родина. И никаким байкам о том, что в месте, куда эвакуируют, будет лучше, местные не верят. Плох не остров, а пришельцы, которые творят на нем непотребства, и если вы так печетесь о порядке - наведите порядок здесь. Удивительным образом, пафос "Тайгермена" оказывается близок не заявленным политическому боевику и фантастическому триллеру, а "Прощанию с Матерой"

Сержант сходится с разными людьми, живущими на острове, но ближе всех с талантливым уличным мальчишкой, он так и останется на всем протяжении книги Мальчиком. В самом конце имя Джек прозвучит, но поскольку так же будут звать одного из главных негодяев, Феррис предпочтет называть его про себя мальчиком (а в самом конце, когда осознает, кем хотел бы, чтобы тот был для него - сыном).

"Тайгермен" это отсылка к культуре современного графического романа. Для сержанта комиксы что-то, вроде примитивных веселых картинок, он такими глупостями никогда не увлекался, и вспомнить с трудом может супермена. Юный знакомец, увлеченный супергероями и знающий о них все, не только заражает этой страстью Ферриса, но прямо делегирует ему эту роль. А при всей внешней незамысловатости, крепкая жизненная философия "светлой стороны" присуща супергероям.

Что делает неизбежной победу, не отменяя необходимости приносить жертвы. Есть еще одна книга, с которой роман в достаточной мере перекликается, прошлогоднее "Осеннее солнце" Эдуарда Веркина, герой которого тоже предпринимал отчаянные усилия спасти малую родину. Там не нашлось взрослого, который встал бы с ним плечом к плечу, но все по-честному, там и жизнь подростка не оборвалась.

Tyger! Tyger! burning bright
In the forests of the night,
What immortal hand or eye,
Dare frame thy fearful symmetry?

Ласковый город - спасибо тебе.
Мы не приедем, напрасно не жди,
Есть на планете другие пути...

Назвать брутальный, маскулинный Нью-Йорк Городом женщин, да как такое в голову могло прийти? Хотя... Вот потому и читаем, оттого и немыслимая популярность, что умеет разглядеть за привычным неизвестное и рассказать о нем так, что отныне это занимает нишу априорного знания. Смотрите, огни большого города в коллективном бессознательном прочно утверждены на роли тех, о какие наша доверчивая сестра опаляет крылья, далее по тексту: тут какой-то старичок-паучок, нашу муху в уголок поволок. И моли бога, чтобы явился какой-никакой комарик. А не то погибай-пропадай. Беги, в общем, сестра, соблазна больших городов.

Ну, это ты чересчур, как-то женщины выживали в городах испокон веку. Больше того - плодились и размножались. Так-то да, а особенно энергичные провинциалки умудрялись сделать карьеру. Все так, но это не отменяло восприятия мегаполиса как исконно брутальной среды, враждебной женскому началу. Уже и разного рода Секс в большом городе триумфально прошелся по экранам, сдвинув планку восприятия в сторону "места-где-женщина-может-с комфортом-разместиться". Но вот этого главного: в больших городах наша сила, потому что они естественно располагают к объединению, а потому Самый большой город - Город женщин, так прямо до нее не сказал никто.

История юной симпатичной небедной и безалаберной Вивиан Моррис разворачивается на фоне декораций Нью-Йорка сороковых. Не замеченная в большом рвении к учебе, но проявившая недюжинные способности линять при всяком удобном случае в паб, студентка Моррис вскоре оказывается отчисленной из престижнейшего женского учебного заведения своего времени. Семья без восторга встречает опозорившую ее девицу и очень скоро сплавляет девятнадцатилетнюю Вив к тетке в Большое Яблоко.

У тети Пег свой театр "Лили", они все из богатой среды, не забыли? Хотя вернее было бы сказать, театрик, дышащий на ладан. Труппа с миру по нитке прибившиеся к ее берегу артисты, зрители итальянские и ирландские рабочие, постановки - трехгрошовые оперы, цена билетов соответствующая. Пока еще держатся на плаву, но любой шторм потопит. Впрочем, не будем о грустном, станем жить и радоваться жизни, пока Господь дает день и пищу.

Вивиан вливается в среду так, словно специально для нее создана. Хорошенькая, беззаботная, падкая до удовольствий, да к тому же обладающая бесценным талантом (нет, не актерским, а умением шить, чувством пропорций и цвета), она скоро становится костюмером "Лили". А в компании с лучшей подружкой, какие всегда находятся для таких девочек, красоткой Селией, они становятся двумя яркими звездочками ночной жизни это лучшего города на свете. Круговороту удовольствий, развлечений, пьянок, случайных соитий, кажется, не будет конца.

А в большом мире начинается война. До которой Вив дела нет. Но когда бы не она, в дом тети Пег прибывает настоящая звезда английской сцены, старая подруга тетки Эдна Сент-Джон, и теперь она будет играть в "Лили". "Город женщин", именно так назовут пьесу, которую они поставят совместными усилиями под свою прекрасную звезду. И что это будет за дивная вещь! Зритель валом повалит в театр.

Часть "Города женщин" превосходна и воспринимается с тем самым ощущением "на ура", которое дядя Билли хотел уловить в настроениях публики на премьере. С тем, которое заставляет тебя гордиться, читая, словно ты сама сочинила эту книгу или пьесу, поставила спектакль, сняла фильм. Радость сопричастности, за которую мы любим вещи, попадающие в резонанс к биению нашего сердца. И нет, это будет только началом, а беззаботные мотыльки, летящие на огонь, впрямь, обжигают крылышки.

Но о том будет дальше, в продолжении, где бабочка станет птицей. Не жар-птицей и не волшебным фениксом, хотя возродиться из пепла таки придется, а храброй городской синичкой, которая найдет свое место в жизни и обретет подлинную близость с теми, кто станет ее семьей не по крови, а по духу. Отличная книга, читается с удовольствием, умеет донести тьмы низких истин так, что анестезии возвышающего обмана не требуется. Да, мы такие.