Существуют две силы, способные нас вести. Два ветра, дующие в противоположных направлениях. Один несет тебя к тому, чего ты хочешь. Другой гонит тебя от того, чего ты боишься. И люди должны выбирать. Оседлать ветер или позволить ему оседлать тебя.

Сил, действующих на человеческую жизнь, много больше. Потребность в комфорте и защищенности. Социализация. Интерес к вещам, напрямую не связанным ни с желанным, ни с пугающим. Чувство долга и необходимость заботиться о тех, кто от тебя зависит - наконец. И еще уйма разнонаправленных энергий, каждая из которых на определенном этапе жизни может стать ключевой, хотя большую часть жизни почти не влияет на поступки.

Мотивация Вианн Роше предельно ясна, она хочет защитить дочерей. В случае, если социальные службы сочтут, что она не может обеспечить им подходящих условий жизни, девочек отберут. Потому, наступив на горло собственной песне, яркая женщина, которой бюргерство и ординарность претят, как прокисший суп, превращается в скучную мещанку, мышку серую-белую-несмелую, а шоколадная лавка, которую она открывает на Монмартре, разительно и не в лучшую сторону отличается от магазинчика из "Шоколада".

Потому что интерес к жизни сожрала серость, которая накрыла и пропитала все, исходящее от нее. Потому что нельзя безнаказанно наступать на горло собственной песне. Потому что если в тебя положена способность делать мир ярче, не использовать ее преступление против себя самой и Творца. Дела в лавке идут ни шатко, ни валко, но привлекательная женщина тридцати с небольшим, даже и с двумя детьми на руках, не избегнет мужского внимания. И на горизонте появляется Тьери, владелец помещения,арендуемого Вианн, человек солидный и с самыми честными намерениями.

И еще кое-кто питает к прекрасной шоколаднице сильный интерес. Женщина, назвать которую особой не самых твердых моральных принципов, значило бы сильно польстить. Нет-нет, Зози не из тех, о ком говорят слаба на передок. Она аферистка, строящая бизнес на поживе за счет умерших одиноких людей. Когда человек уже мертв, а неповоротливая бюрократическая машина еще не внесла информации во все свои реестры, рисковый и предприимчивый мошенник может, подделав удостоверение снять деньги с банковского счета, продать ценное имущество, получать субсидии и пособия, да просто какое-то время жить в опустевшей квартире, не оплачивая коммуналки.

Сомнительно? Не знаю, в жизни чего только не бывает. А если у беспринципного негодяя еще и паранормальные способности (думаю, небольшие у всех такого рода людей есть, как иначе могли бы проворачивать свои дела?). Так вот, если есть небольшие магические способности, веревочка может виться довольно долго. Хотя конец, как известно, все равно будет. Вот и Зози, которой бдительность подруг очередной усопшей и технический прогресс в лице камер слежения сорвали очередную аферу, решает прибиться к шоколадному берегу.

В чем будет ее профит, нам до конца книги неясно, это основная интрига романа. Но под умелыми руками прекрасной мошенницы, заведение расцветет, старшая девочка, травимая одноклассниками, научится давать отпор и обретет друга. Младшая, с чертами аутиста, существенно не изменится, но окружающие начнут воспринимать ее с большей приязнью. Вианн... А впрочем, не буду портить впечатления тем, кто решит прочитать

Это четвертая книга Джоанн Харрис на моем веку. Знаменитого "Шоколада" так и не прочла, удовольствовалась в свое время фильмом, но "Пять четвертинок апельсина", "Блаженные шуты" и "Джентльмены и игроки" - отличные романы. На их фоне "Леденцовые туфельки" несколько проигрывают: много детских психотравм, много сентиментальных соплей в стиле сериалов с сомнениями одного персонажа, как воспримет другой некоторое непростое обстоятельство, вместо того,чтобы спросить напрямую,и очень много магии, успевшей изрядно поднадоесть. Но в целом довольно читабельно и вписывается в концепцию любимой читателем силы, что вечно хочет зла и вечно творит добро.

Спросите любого ребенка и сами

Психофизия неизлечимая болезнь. Телекинез? Пиромания? Чтение мыслей? Представьте себе все все виды психических аномалий, слившиеся воедино. Психофизия должна исчезнуть из Выжженной Галактики, пусть даже для этого придется перебить всех заболевших.

Не люблю космической оперы. Рискуя вызвать недовольство поклонников "Звездных войн", скажу. Гоняться друг за другом по галактике, размахивать световыми мечами, бесконечно разыскивать потерянных родственников лишь за тем, чтобы найдя, убедиться, что он/она перешли на темную сторону силы (вместе бежать, попутно спасая мир, как вариант) - все это, может, и круто. Но тратить три часа своей жизни лишь за тем, чтобы в очередной раз убедиться: голливудские сценаристы думают, что сюжет - это его отсутствие. Нет, увольте.

Книжные космооперы мало отличаются от кино-, но необходимым и достаточным условием слушать было то, что аудиоверсию этой начитал Игорь Князев, а в его исполнении способна получить удовольствие даже от тех жанров и авторов, кого нипочем не возьму читать глазами. Кроме того, плох тот читатель, который нет, не "не мечтает стать писателем", этого добра и без нас хватает. Плох тот, кто не умеет научиться извлекать радость из самых неподходящих текстов. Этот оказался неподходящим только на первый взгляд.

Потому что новая польская фантастика продолжает удивлять разнообразием. К героическому Гжендовичу, фольклорному Майке, авантюрному Комуде, абсурдистскому Орбитовскому, киберпанковому Збешховскому, интеллекталу Дукаю сегодня добавляем Марцина Подлевского с его вариантом космической оперы. Казалось бы, трудно найти фантастический поджанр, менее испорченный интеллектом, но первая книга Подлевского из цикла "Глубина: Прыгун" умное и довольно сложно организованное чтение.

Да, в качестве строительных блоков автор использует готовые штампы жанра: капитан, потерявший прежнюю команду и судно, формирует новую; космический корабль с темной историей; члены команды, всякий со своей особенностью и тайной – можно перечислять долго. Но строит он из этих блоков оригинальное здание. Которое очаровывает, едва проходит первая оторопь от обилия персонажей и понятий, которые нужно усвоить.

Очень далекое будущее, настолько, что сегодняшний день воспринимается оттуда средневековьем. Человечество прошло период расцвета, нашло братьев по разуму, ввязалось сначала в ксеновойну (вы понимаете, это против других, хотя каким-то странным образом читателю предлагается сделать вывод, что это мы всех спасли и непонятно, за что на нас обиделись), потом в машинную войну - это со взбунтовавшимися умными вещами, по периферии поучаствовали нанотехнологии, потому наночастицам теперь большого доверия нет, а искусственные интеллекты кастрируются, по аналогии с волами и хряками - чтобы снизить природную агрессию.

И да, серия о Глубине популярна, "Прыгун" только начало, на сегодняшний день во вселенной Выжженной Галактики уже четыре тома

Бойфренд сказал, что если поймать снежинку и загадать желание, то оно сбудется. После многих попыток, ему наконец удалось поймать на кончик указательного пальца большую шестиугольную снежинку.
Я загадал, чтобы у тебя на первой работе все было хорошо: понятно, нестрашно, неутомительно. Чтобы были хорошие отношения с коллегами и нормальная зарплата. Чтобы ты могла покупать мне много вкусной еды.

Понимаю, попытка рассуждать о национальных особенностях, опираясь на три прочитанных книги, выглядит самонадеянно, но что может быть естественнее, чем думать о том, что интересно. Корея теперь в тренде, года три назад для большинства из нас корейская культура существовала в виде корейской кухни и автопрома, сегодня добавились их пузырьковые маски и кое-какие книги, обретшие популярность в англоязычном мире (далее везде).

Немного? Согласна. Но представления о стране и людях, ее населяющих, книги все же дают побольше, чем фунчоза, автомобили Хюндэ и маски с хрюшкой на упаковке. Неожиданно оказалось, что нам про них интересно, еще бы нет: такой прорыв за полвека, из отсталой аграрной страны к современному технологическому чуду, лучшее в мире качество образования и в разы возросшее качество жизни. И они совсем другие, чем мы. Больше того, они кажется и от в принципе умопостигаемых китайцев, японцев сильно отличаются.

На самом деле, о японцах с китайцами мы просто больше знаем, благодаря литературе и кино, а менее экспансивная корейская культура до последнего времени к нам не пробивалась. Время пришло и первое впечатление: какие-то они странные. Почему? Потому что герои трех из трех, прочитанных романов, ставших на родине бестселлерами, переживают расстройства психики и подвержены саморазрушительным тенденциям едва не до суицида. При относительном внешнем благополучии: работают и зарабатывают, не больны, не пережили внезапную утрату.

Героиня "Вегетарианки" Хан Ган начинает тем, что выбрасывает из семейного холодильника продуктов на сумму, примерно эквивалентную двадцати тысячам русских рублей, а заканчивает дуркой. Мать из "Тайной жизни растений" Ли Сына таскает сына по дешевым проституткам (буквально, на спине носит) будучи содержательницей элитного борделя. На этом фоне госпожа Ким Чжи Ен, восемьдесят второго года рождения, выглядит просто образцом адекватности.

Ну, началась у девушки послеродовая депрессия, плавно перетекшая в депрессию ухода за ребенком, ну сопровождается некоторыми странностями, вроде подселяющихся личностей, от имени и голосами которых время от времени начинает говорить, ввергая окружающих в состояние психологического дискомфорта, ну так что? На самом деле, мистическая составляющая здесь главным образом с разоблачительными целями - показать окружающим, как мало заботы и внимания они уделяют лапушке Ким Чжи Ен, как много склонны загружать ее непосильной работой и мало - признавать ее заслуги.

Но по порядку, героиня, живущая с мужем в квартире примерно сто двадцать квадратов, арендованной по специфическому южнокорейскому способу джеонс (при заселении вносится очень крупный залог, составляющий процентов семьдесят от рыночной стоимости жилья и контракт заключается на срок не менее, чем два года, при выезде деньги возвращаются арендатору полностью, то есть, ежемесячной квартплаты, как таковой, не платится), родила дочь и вынуждена была уволиться с любимой интересной работы - отпуска по уходу за ребенком законодательно в Южнокорейской Республике не предусмотрено.

Она болезненно переживает свое новое состояние, потому что новый социальный статус автоматически снижает семейный доход и делает ее человеком второго сорта: найти эту работу, будучи женщиной, было трудно, восстановиться на прежних позициях даже когда малышка подрастет, нереально. Время идет, на рынок труда выбрасываются новые выпускники, молодые и злые до работы, значит останется довольствоваться менее престижными и хуже оплачиваемыми вакансиями без социальных гарантий.

Хотя, не в последнюю очередь депрессивное состояние молодой женщины обусловлено рождением дочери. Будь это сын, уровень престижа молодой матери, поддержки и уважения, оказываемых ей родственниками, был бы неизмеримо выше. Я уже говорила об этом, когда писала о "Тайной жизни растений" ,

Условимся, что речь у нас не о программе, а о самообразовании, выборе для личного пользования.

Только и исключительно для личного пользования. Хотя такого рода учебник может оказаться полезным при подготовке к олимпиадам по литературе или ЕГЭ - можно рекомендовать и детям. Но главный адресат зрелый читатель, у которого сложился собственный взгляд на вещи, кто имеет представление о русской литературе двадцатого века не только в рамках школьной программы, у кого возникали вопросы, но не находилось, кому их задать. Имеющий представление также и о русской литературе двадцать первого века, она у нас есть, чего бы ни думали по этому поводу любители национальной забавы "не читал, но осуждаю"

Учебник литературы,написанный писателями, радикально отличается от созданного стараниями составителей учебной литературы: охват шире, копают глубже, взгляд объемнее. Чтобы литераторы, да еще играя на своем поле, не создали достойного восхищения результата? Быть того не может. И еще момент выбора. Ясно ведь, что каждый обратится к личности и творчеству персонажа, близкого изначально (универсальность Дмитрия Быкова, который может интересно рассказать о ком угодно, исключение). И оценить расстановку пар в этой кадрили, наметить знакомство с авторами, которых прежде не знала, отдельное немалое удовольствие.

Аркадий Драгомощенко о Чехове, ничего не слышала прежде об основателе премии имени Андрея Белого, но подход к фигуре Антона Палыча как к Лопахину русской литературы, разъявшем ее вишневый сад на дачные участки (нет-нет, со всем возможным пиететом) показался интересным. Александр Кабаков о Бунине, ну "Невозвращенца" мы все читали, но это такое искреннее трепетное признание в любви к писателю, что дух захватывает. Наталья Курчатова автор совершенно мне неизвестный, зато ее рассказ о Куприне, просто эталонный обзор жизни и творчества.

Романа Сенчина люблю, а Леонида Андреева наоборот, как раз по принципу, о каком говорила выше: не читала, но то, как он обошелся с сыном для меня за гранью добра и зла и преодолеть идиосинкразию до сих пор не удавалось. И нет, сенчинское эссе об отце автора "Розы Мира" не изменило отношения к нему, но заставило серьезно задуматься о необходимости собрать-таки волю в кулак и уже прочесть "Рассказ о семи повешенных". Дмитрий Быков моя большая любовь, читано-слушано у него сто мильонов до неба всего, но именно о Горьком не читала. И да, это замечательно интересно,как всегда у Дмитрия Львовича. И да, хочу читать "Жизнь Клима Самгина".

Всеволод Емелин, снова незнакомое имя, и с тем, что Блок сегодня незаслуженно забыт, недооценен, скорее не соглашусь, но его рассказ о поэте дивно хорош. Владимир Тучков о Маяковском, снова не читала, но замечательно интересно и такой совсем мой взгляд на Маяка. Занятно, что об эссе Максима Кантора, посвященном Маяковскому и Булгакову, того же не скажу. Много о нем слышала в самых превосходных выражениях, невольно ждала высот и глубин но получила довольно шаблонные рассуждения о художнике и власти.

Герман Садулаев о Есенине, это уровень, простите, школьного сочинения в девятом классе. Нечего добавить. Мария Степанова о Марине Цветаевой, это было как ожог. О том, что она умеет складывать слова, знала еще по "Памяти памяти",но вот этот момент цветаевской биографии с дочерьми, отданными в детдом, о котором стыдливо умалчивают или упоминают вскользь: "ну,это неинтересно, дальше-дальше" - он просто выбил почву из под ног. Дмитрий Воденников о Цветаевой тоже очень хорошо, но все-таки Марина Ивановна не моя,моя Анна Андреевна.

Алла Горбунова, о ней сейчас много говорят из-за "Конца света. Моей любви", сама я пока не читала ни этой книги, никакой другой ее авторства о Мандельштаме, с большой любовью. Светланы Бодруновой совсем не знаю, но об Ахматовой она говорит так, как А.А.А. того заслуживает. А Ксению Букшу знаю, много чего у нее читала, люблю, но эссе о Пастернаке не мое. То есть, все отлично, но если не любишь и не понимаешь "Живаго",может стоило о ком-то другом писать? Ольга Славникова интересный писатель, ее Набоков -мой Набоков.

Крусанов, вот интересно, в моем читательском восприятии он близок к Замятину. Не ощущением от прозы, Замятин писал достаточно

Ну что, говорит, как будем спасать Пермь от зимней пляски смерти, дорогой мой Игнат Губов? А я: не знаю. Кем бы вам хотелось ее спасти? А он: а давайте какого-нибудь писателя умертвим. А то, понимаешь, пишут, суки такие.

Писателей много, да. Им в наше время, как никогда, нужен свой стиль. То есть. это во все времена так но прежде конкуренция была ниже, а теперь стопроцентная грамотность, писателей едва не больше, чем читателей, хочешь добиться на этом поприще успеха - прежде всего обзаведись узнаваемой манерой письма, которая выделит тебя из числа пишущих, имя которым легион. Павлу Селукову из Перми это удалось. Его проза - такая термоядерная смесь Хемингуэя и Ремарка с сериалом "Реальные пацаны".

Рожденный в восемьдесят шестом, не успел хлебнуть прелестей лихих девяностых по младости лет, но в его рассказах они словно бы и не заканчивались, временная аномалия, парк пермского периода. Герой "Добыть Тарковского" брутальный циник, под хитиновым панцирем которого, в окружении доедаемой циррозом печени и хранящих следы многих переломов костей, бьется сердце последнего романтика.

Большинство рассказов написано от первого лица в манере "а вот был еще такой случай", герой-рассказчик последовательно проходит стадии взросления: хулиганистый пацаненок, неблагополучный подросток, ПТУшник. бандюк, сиделец, откинувшийся. По большей части принцип "никогда Розарио Агро не пятнал своих рук работой" актуален для всех персонажей, если какая профессиональная деятельность и мелькнет на периферии, это будет предельно брутальным, вроде службы в спецназе или маргинальным, как работа помощником прозектора в морге.

Работа не играет в жизни героев сколько-нибудь заметной роли. И это нехорошо, поймите правильно, не топлю за производственный роман, но так уж вышло, что человек - существо социальное со встроенной необходимостью самоутверждаться среди себе подобных. Которая естественней всего реализуется в современном мире через профессиональную сферу. Успехи, неудачи, контакты и конфликты, премия или штраф - все играет роль, все тесно связано с материальным благополучием, самооценкой, творческой самореализацией.

Селуков своих героев этого лишает, приравнивая работу к рабству, обвешивает их путь флажками по формуле "украл-выпил-в тюрьму", и это такой мир. То есть, понимаете, писатели, создают миры-зеркала, отражающие тот, что дан нам в ощущениях, а от свойств амальгамы зависит полнота и глубина отражения. У одного отразится весь, даже еще и объемнее в некоторых аспектах. У другого яркими будут отдельные части. а прочие словно бы карандашным наброском или схематическим изображением.

Селуковская Пермь город люмпенов и духовного убожества. Не без инстинктивного стремления к свету и тому роду правильного мироустройства, которое отчасти выпрямляет изначальную кривизну в финале каждого рассказа. Но лишь на самую малость, на деле еще больше уродуя ткань мироздания приткнутыми абы как подпорками. Почитать вполне себе можно, но я вспоминаю Владимира Данихнова, в книгах которого эта изнанка жизни тоже играла существенную роль. И вот там были люди. А здесь добывайки - мелкие паразиты, которые шебуршат за плинтусам и тащат, что плохо лежит.

И не по утренней росе К реке бежит она - А словно белка в колесе, С утра и дотемна! Цветов не рвет, венков не вьет, Любимой куклы нет, А все - плывет, плывет, плывет, Все десять тысяч лет!
Галич "Олимпийская сказка"

Унылость и человеконенавистничество в традициях великой русской литературы. Непременно явится кто-то, кто напомнит, что жизнь - дерьмо, все люди твари, а солнце - долбаный фонарь. И мы все умрем. Евгения Некрасова продолжательница. Скорее Петрушевская,чем Мамлеев или Масодов, и на том спасибо. Позитивное мышление? Ересь. Визуализация? Чушь. Думай о хорошем, я могу исполнить? Бредни. А она взяла селедку и ейной мордой начала меня в харю тыкать - вот это по-нашему.

В астрологии есть аспект, имея который в натальной карте, человек способен только маяться и страдать. Но жалобы его при этом так исполнены чувств и поэтичны, что сами по себе могут рассматриваться как произведение искусства. Сборник рассказов "Сестромам" с дополнительным заголовком "О тех, кто будет маяться" образец такого рода литературы. Не из худших, хотя выдающимся я б тоже не назвала. Крепко сбитый плач Ярославны по всему, что не сбылось, не сложилось, не случилось: случилось и сбылось не так; и все к худшему в этом худшем из миров.

Кто-то должен говорить от лица сирых и убогих мира сего и не только в том ключе, что все мы будем счастливы, когда-нибудь, бог даст, а и в том, что оставь надежду, всяк..., и космонавты, вот, летали, а никакого бога не видали. Пусть будет. В конце концов о блаженстве нищих духом, которых будет царство небесное, не нами и очень давно сказано, да так до сих пор и не опровергнуто.

Под деревьями вповалку лежали полусгнившие яблоки. Урод-урожай. Подняла, надкусила – в коричневой мякоти дёргался червь. Через четверть часа нервные контролёрши штурмовали вагон. Пока дошли до Ангелины Ивановны от одного края к другому, она, безбилетная, – ужалась, сморщилась, сгорбилась, полысела, защербатила – обратно в старуху восьмидесяти лет. И ей простили.

Давайте считать что эксперт прав и его убили больше двух месяцев назад. Наверняка найдется столько же мотивов, сколько миллионов на его банковском счете. Но зачем, скажите на милость, держать его замороженным несколько недель, чтобы потом сбросить в воду на глазах у множества свидетелей?

Грифом 18+маркируют произведения, не предназначенные для детей и подростков, мера защиты от растлевающего влияния на молодежь "неправильной" информации. С уровнем действенности примерно равным зонтику, раскрытому во время шторма. Было бы желание, а получить сколь угодно шокирующую информацию в каких угодно количествах сегодня не проблема. И это одна из тем романа, название которого можно прочесть, в том числе, как пародийный перевертыш цензурного маркера: пока мы сдуваем с них пылинки, они творят непотребства и, не стыдясь, рассказывают о них миру.

Я сказала, одна из тем. Да, хотя не основная. Третий роман Стефана Анхема о Фабиане Риске отличается от других книг о бравом инспекторе как количеством и острой актуальностью поднятых тем, так и уровнем серьезности их проработки. Новый роман без натяжек социальная и психологическая проза. Мне возразят, что автор и прежде уделял внимание социальным аспектам. Все так, но в "Жертве без лица" и "Девятой могиле" сюжет двигался посредством набора штампов (детские психотравмы, связанные с сексуальным насилием и харассментом, порождающие взрослых чудовищ).

Я не хочу сказать, что в "Минус восемнадцать" всего этого не будет, кто же откажется от кирпичиков Лего, которые так удобно ложатся в руку и защелкиваются в пазах. Добавьте непременные четыре копейки в копилку мирового феминизма, с ними в серии Фабиана великолепно справляется датская полицейская Дуня Хугер, обаянием и профессионализмом сильно превосходящая основного героя. Дуня вообще замечательная находка этой книжной серии, давно перетянувшая на себя одеяло читательского интереса с вечно рефлексирующего и барахтающегося в болоте семейных проблем Риска.

Конструкция романов замечательно обыгрывает территориальную близость Дании и Швеции, проницаемость их границ, сходства и различия ментальности, социального устройства, устройства юридической систем. В большинстве случаев сравнение оказывается не в пользу более богатой Дании, ну так, Анхем швед. В каждой части, расследование шведской полиции независимо дублирует датчанка, занимаясь не связанным с ним, на первый взгляд, делом, в результате сотрудничество сильно помогает разоблачению. Прекрасная Дуня много страдает от жестокости преступников и мизогинии непосредственного начальника (в Швеции с отношением к женщинам коллегам не в пример лучше).

На сей раз все начнется со странной аварии, когда человек за рулем автомобиля, утонувшего на глазах многочисленных свидетелей, на поверку окажется уже два месяца как мертвым. То есть? А как же соседи, которые видели его все время? В этом и предстоит разобраться Фабиану. Одновременно датскую и шведскую столицы потрясают циничные жестокие убийства бомжей, совершаемые группой людей в масках с улыбающимся смайликом. Чудовища, явно молодые, после изощренных издевательств, смеясь, подвергают несчастных чудовищной смерти и выкладывают видео на ютуб. По некоторым признакам можно сделать вывод,что преступления пересекаются.

Тема немотивированной жестокости подростков из благополучных слоев общества, направленной на его изгоев, сейчас актуальна. В прошлом году много обсуждали "Ужин" бельгийца Германа Коха, где двое подростков забивают насмерть бомжиху, спящую в тепле у круглосуточного банкомата. Там все начиналось, как убийство по неосторожности, лишь потом перейдя в остервенелую злобу, преступление фиксирует камера наблюдения. Персонажи "Минус восемнадцати" планируют и совершают преступления осознанно, заранее обзаводясь антуражем, снимая в процессе ролики. И это по-настоящему страшно.

Другая мощно звучащая тема книги связана с предельной разобщенностью людей в современном мире. Уровень которой прямо пропорционален уровню благосостояния и, как ни парадоксально - прав и свобод, считающихся в обществе нормой. Не могу сказать об этом больше, не рискуя лишить слушателей существенной части удовольствия, но поверьте, это невероятно круто. И да, со "слушателями" не оговорилась, аудиоверсию романа исполнил Игорь Князев. Превосходно, как всегда.

Интересный от начала до конца, остросюжетный и остросоциальный роман с минимумом омерзительных подробностей, столь любимых скандинавским детективом, за

Да, мы обожали друг друга, как Ромео и Джульетта. Только у нас все было по-настоящему. Да,у нас все было по-настоящему, - повторила она с нажимом. “Oh yes. He adored me-and I adored him. Such a love we had! Like Romeo and Juliet it was. But real. Oh, it was real,” she said intently.

Зак художник, небесталанный. Галерист. Любящий муж. Нежный отец. Специалист по творчеству Чарльза Обри. Писатель. В прошлом. Или очень скоро будет. Все разваливается. Затяжной творческий кризис. Галерея не даёт дохода. Красавица жена, осознав, что не создана для рая а шалаше, вышла замуж за другого, успешного и без тараканов в голове. На другом конце света. Дочь переехала с мамой к её новому мужу, теперь Зак папа по Скайпу. С писательством тоже непросто, книга об Обри застопорилась, а аванс уже потрачен и сроки жмут. Были б деньги, вернул бы, да уже потрачены и в ближайшее время поступлений не ожидается, а тут ещё объявилась какая то дамочка, тоже пишет о художнике, если окажется оперативнее, закова книга уже и не нужна.

Выход один, срочно дописать и сдать долгострой. И вот он едет отчасти за вдохновеньем, в основном - в надежде нарыть информации, которая сдвинет книгу с мертвой точки, в прибрежный Блэкноул, где художник провел предпоследнее лето своей жизни, где пережил трагедию смерти дочери и распада семьи, от которых так и не оправился - через несколько месяцев, в самом начале Второй Мировой, завербовался добровольцем и погиб в Дюнкерке.

Есть и личная причина, по которой туда. Предвоенным летом неподалеку от Обри отдыхали его бабушка и дед, тогда жених и невеста, свели знакомство с его семьей. Бабушка всегда говорила о Чарльзе с восхищением, которого явно не разделял дед, и в смелых фантазиях Зак предполагает, что, ах, ну ладно, выговорю - что его отец, рожденный спустя девять месяцев после того отпуска, на самом деле сын великого художника, в котором творческие гены не проявились, зато раскрылись через поколение, в нем самом. Вот было бы славно, коли так.

Глупо? А, положа руку на сердце, кто из вас отказался бы найти у себя королевские корни,даже если бы для этого пришлось принять как данность, что прародительница была лишь фавориткой и имела законного супруга? То-то же, не судите, да не судимы будете. Так или иначе, в Блэкноуле ему удается встретиться со старушкой Димити, которая прежде жила отшельницей и по древности могла быть знакомой с семьей живописца, заинтриговав ее предположением о своем родстве с великим человеком: Нет, ты не внук его, - ответила старая женщина, - Только самую малость похож. А потом оглушила тем самым заявлением, что у меняв эпиграфе.

Что за чушь? Стойте, вы Митци? Ох, как все сошлось. Юная островитянка в блеске расцветающей красоты, в самом деле, появлялась на многих картинах и набросках Чарльза этого периода, но ни о каком романе между ним и приятельницей его дочери Дельфины и речи не могло идти. Или? Ох, для книги это могло бы стать бомбой. Хотя, скорее всего, старушка выжила из ума и плетет небылицы, однако попытаться ее разговорить стоит.

И это только завязка той части романа, что повествует о современности. Кэтрин Уэбб мастер оригинальных сюжетов с невероятно закрученной интригой, но приему параллельного рассказа о двух временах, между которыми столетие или около того - ему неизменно верна. И, смею уверить, хроника предвоенного лета, в самом деле, окажется бомбой. Хотя и не в том смысле. какого ожидал Зак.

Невероятная история убийственной любви, которая вырастает сорняком из неумения любить. Из ненаученности любви и заботе. И, как сорняк, душит оранжерейные цветы, крадет у них воду и свет, обращая предмет любви в собственное подобие. А финал и вовсе потрясающий. Не устаю удивляться тому. как Уэбб выплетает свои сюжеты. Читала и слушала в оригинале, знаю, что есть перевод отменного качества, но с двумя последними английскими книгами - романами Ника Харкуэя, читаными перед A Half Forgotten Song понимала с пятого на десятое, как в начале языковой практики, и совсем перестала получать удовольствие от чтения. Срочно нужно было противоядие. С этой вещью все вернулось.

И три звездочета
Спешили на зов небывалых огней.
За ними везли на верблюдах дары,
И ослики в сбруе, один малорослей
Лругого, шажками спускались с горы

Преимущество литературы перед прочими видами творчества в том, что тексту не нужны специальные условия для демонстрации. Магия театра требует схождения в одной точке свободного вечера, особого настроя, финансовой возможности приобрести билет, наконец. С кино проще,но обстоятельства и тут играют роль: пандемия, росчерк властного пера, и целый вид искусства лишен условий нормального существования (дома с компа суррогат). Остаются живопись, музыка и литература: первой в идеале нужен режим погружения, картинка на мониторе дает самое общее представление об оригинале. Музыке и книге одиночного режима достаточно, хотя первая ориентирована на одновременное восприятие многими. Текст изначально задуман как разговор один на один, ему никто, кроме читателя, не нужен.

Обстоятельства приводят читателя к его тексту, как этот август привел к "Поклонению волхвов" меня, и неважно, как давно книга написана, она приходит к тебе в том виде, в каком встретит самого могущественного и богатого человека, и последнего нищего; сегодня, через год, через сто лет. Этому роману пять лет, вероятно, в год выхода не прошел незамеченным критикой и серьезным читателем, но я в то время современной русской литературы читала мало.

Русской? Как-то не по-русски звучит Сухбат Афлатуни. Это псевдоним, впрочем, настоящее имя узбекского писателя Евгений Абдуллаев тоже не самое славянское. Что с того, когда в человека положено такое чувство языка и умение с ним обращаться, какое одному из тысячи дается? Я уже знала Афлатуни как замечательного стилиста, когда бралась за "Поклонение волхвов", его четвертый для себя по счету роман. И все же оказалась не готова к дивной чистоты русскому, приводящему на память "Число Зверя" Мережковского, с каким встретилась в начале книги.

Почему именно эту вещь? Ну, может быть потому, что события первой части романа своего рода продолжение линии "26 декабря", перекликающееся с ним сюжетно и стилистически: царствование того же императора, но четверть века спустя; политический процесс группы вольнодумцев, некоторым казнь заменяют альтернативным наказанием. Молодой архитектор Николай Триярский, большой поклонник неоклассического стиля, считает нарочитую русопятость храма Христа Спасителя, любимого детища Николая I, вульгарной, о чем неосмотрительно высказывается на встрече петрашевцев. Тем подписывая себе приговор.

Нет, не смертный. Сестра Варя, всю жизнь бывшая самым его близким человеком и добрым ангелом, приезжает в столицу хлопотать за Николеньку, письмо ее чудом попадает пред высочайшие очи, аудиенция заканчивается, как бы поделикатнее - так, как во все времена облеченные властью мужчины поступали с зависимыми от них женщинами, и помилование даже обещано (обещать, не значит исполнить). Когда любимому братцу объявят приговор, пожизненную ссылку в киргизские степи, молодая женщина сляжет в нервической горячке, а во время ее беспомощности мот, выжига и плут супруг выкрадет их общего сына Лёвушку.

И не только выкрадет, но проиграет в карты. К-как? Чудовищно, да. И это будет одна из основных тем романа, достоевская слеза ребенка, свидригайловщина и банька с пауками. Куда уж русскому постмодерну от ФМ? Будет здесь и обращение ко Льву Николаичу, с его несчастливыми по-своему семьями, и к Александру Сергеичу с Капитанской дочкой, и к Михаилу Юрьевичу с темой ссылки на имперскую окраину. Но лейтмотивом все-таки Достоевский, потому что, вы ж понимаете, когда тема Рождества в заглавии, речь пойдет о преследуемом гонимом детстве с рядом чудесных спасений, не отменяющих травм. Оттого читать иногда физически больно.

Нет-нет, ни в коем случае не чернуха. Чрезвычайно закрученный авантюрный сюжет, безупречная достоверность мотивации, психологическая сложность при тщательной отделке. Пожалуй, самое близкое в современной литературе произведение к другому рождественскому роману, я о "Докторе Живаго" тоже книга немыслимых совпадений, оканчивающихся невстречами. Ну а вообще, о чем? Думаю, большого греха не будет, если скажу, что в основе апокриф евангельской легенды о поклонении волхвов.

Помните, Бальтазар, Мельхиор, Гаспар, три царя астролога, независимо друг от друга предсказали рождение иудейского царя и пустились в странствие, дабы принести ему в дар золото, мирро, ладан. В концепции

– Ничего у них там не ешь и не пей, – продолжал он скороговоркой. – И шапок у них не покупай. Будут предлагать бабу, скажи, уже была, что в Мостах отметился. Чек сохранил? Сохрани. Ничего не подписывай. И о политике с ними не вступай. Скажи: поддерживаю линию князя. Спросят почему, скажи: потому что верная и патриотичная.

Потому что нельзя вот просто так взять и перестать читать Сухбата Афлатуни. На самом деле, вполне себе можно, после "Глиняных букв. Плывущих яблок" именно это собиралась сделать: замечательно хорошо, но не настолько мое, чтобы воспринимать в больших количествах. Только еще взгляну на "Муравьиного царя", объем крохотный, Юзефович хорошо о нем говорила. Начала, и тотчас стало ясно, что не могу оторваться от этой прозы.

Теплое лето в Бултыхах. Ничего особенного в потоке сознания, открывающем книгу. Внутренний монолог горожанки, выбравшейся с близкими на отдых в курортные Бултыхи. Не с собственноручно созданной ячейкой общества, но с семьей своего детства: папа, мама, брат. Хотя на первое место нужно бы ставить брата, папа с мамой и в тот, первый, раз больше были заняты собственными дрязгами, предоставив детей самим себе. Стоп, какой первый раз, давай по порядку. Хорошо.

Лене тридцать пять или около того, привлекательна, состоятельна, успешна (до последнего времени). Никакая не коммерсантка, а вовсе даже архитектор и глава собственной строительной фирмы. Сегодня у нее серьезные проблемы, очень серьезные. В бассейне, который проектировала и строила Лена обрушился купол. Пятнадцать человек погибло. Знает, что не виновато, когда прошел первый шок, они с заместителем перепроверили все расчеты. Однако имеем, что имеем. Пока следствие, дальше суд и колония. А может и похуже что. Зама накануне утопили в собственной ванной, ей пока только дверь дегтем вымазали, ну так, дурное дело нехитрое.

Отпустив толкиенутого сына подростка на слет ролевиков, сама берет изрядно постаревшую маму, давно женатого на другой папу; брата, прежде бывшего старшим, теперь ставшего младшим - и отправляется с ними в Бултыхи, закрывать гештальт, трещина в котором зазмеилась счастливым курортным летом двадцать шесть лет назад.

Семейная лодка уже шла ко дну и совместный отдых был лишь безнадежной попыткой залатать пробоину. Совсем скоро папа уйдет от них, а мама как-то вдруг постареет и подурнеет. Обожаемый старший брат переживает подростковое пробуждение чувственности, делая объектом первых экспериментов сестренку, и если вы думаете, что девятилетняя девочка не способна ощутить неправильное-нехорошее в этом его интересе, вы ошибаетесь.

Чувствует, старательно избегает его игр с поцелуями, позволяет себе видеть лишь вожделенное внимание со стороны того, кто всегда был кумиром. Позже, придумщик и заводила Лёнчик будет чудить, свяжется с дурной компанией, начнет употреблять, семья станет получать о нем лишь отрывочные сведения, а потом вовсе пропадет Лёник Все не то, чем кажется. Вот такое самое счастливое лето детства, куда героиня бежит от ужаса дня сегодняшнего. Но брат ведь найдется, а почему младше?

А это надо читать, здесь неожиданный сюжетный ход, подобного которому не встречала прежде, невыносимо горькая нежность, и стыд, и дурацкое веселье: "глядите, чего отчебучила!", страх, тревога, невыносимое бремя вины - все томится на медленном огне этой пробитой реминисценциями прозы. Афлатуни бесподобный стилист, и если в первой повести это не так заметно, то вторая, титульная, прямо-таки феерия.

В "Муравьином царе" стилизация не под русско-узбекский суржик, как в "Глиняных буквах...", даже не вполне обращение к славянскому фольклору. Скорее к языку и традициям народов поволжья: чуваши, эрдзя, мокша - что и по сей день не вполне христиане, копни глубже - язычники. Удивительная история, внешне вовсе не связанная с первой, но тонкими волосными корнями вросшая в нее. "Бултыхи..." почти канонический бытовой реализм и психологическая проза, "Царь.." - совершенный магреализм, этнофэнтези с немалой социальной и политической составляющими.

Темная и запутанная история, которую,по-хорошему, нужно бы разбирать текстом страниц на тридцать, но у меня на это ни времени, ни энергии. В двух словах: предновогодье, холод, дремучая заснеженная глушь. Еще довольно молодой мужчина везет мать в некое место, которое для себя определяешь поначалу как дом престарелых. Нехорошо, чего уж там. Позже,