Ненавижу полнолуние. Сейчас не оно?
Даже если и нет. Всё равно.
Меня замучили эти сны.
Насилуют душу.
Хрен с ним с телом, во сне то..., но когда душу...
И вроде всё хорошо. Что за бред?
Уже несколько ночей я не могу спокойно спать. Я просыпаюсь каждый час, как по часам. И каждый час от нового кошмара. Я знаю самый быстрый способ рехнуться.
Просыпаться каждый час от кашмара...А так всё хорошо..
Подарите мне на Новый год мешок валерианки в таблетках. Потому что жидкая, кажется, соединяется с кровью, которая идентична по составу и нет реакции.

За окном что-то больно знакомо
За окном настоящий октябрь
Прошлогодний такой.. саркомой
Я не буду писать про фонарь...

И про улицу тоже не буду
На хуй улицу и фонарь
Четверть века - это не чудо,
Хоть живи себе, хоть помирай.

Брошена на съеденье
В темном густом лесу.
Снег по колено и время
Много. И я иду.

Пульс, что не слышно хруста
Веток и даже птиц
За горизонтом пусто-
Иней моих ресниц.

Знать бы хоть каплю - о чудо..
Слышать бы что-нибудь
Помнить - куда, откуда?
Это ведь даже не путь...

И огоньки..темнеет
Вой раздаётся в кустах
Эти то не согреют..
Эти съедят в потьмах.

Брошена на съеденье,
В темном густом лесу..
Эхо молчит сомненьем-
"Всё равно не спасу.."

Дышалось болью и сомненьем,
Чтоб неповадно лезть в тепло
Мелькали дни как карусели
Стою и плачу, как назло.

Неслышно кошка пробежала,
Свои решая пустяки
Я замечаю все детали,
Хранительница суеты.

И под навесом мирозданья
Как косточка на дне ковша
Какой навар с меня, сказали б,
Чтоб не не искала, трепеща.

Всё обернётся и вернётся,
Лишь форму каплю изменив
А кошка всё куда-то рвётся,
А я пишу несчастный стих.

Всех возлюбила. Утром башка будет совсем плохой.

Ну возьми и как-нибудь задержи в дверях, пристально посмотрев в глаза.
Я испугаюсь - а вдруг ты увидишь там совсем не то, что я чувствую.
И ты почувстовав, что я испугалась - подумаешь - я прав.
Вот так всё и бывает, блин.

"Каждый день, что у нас есть - это на один больше, чем мы заслуживаем..."

Опустившись на самое дно запуганной белой вороной, выбравшись на поверхность победителем, осознав себя, получив пропуск в мир, закончив с регалиями и почестями, влюбившись, уехав, снова потеряв себя, бившись в истериках о каменный пол, перемыв полы у злых бабок, снова потеряв себя, найдя и возрадовавшись, разойдясь, снова обретя, я подумала: каждый раз. Каждый раз всё только начинается.

Если могли присниться все самые жуткие и кошмарные сны в одну ночь - то это была именно такая ночь.

Ему не нужно, нужно только мне,
Запуганная резкостью и болью
Провозглашу стремление к красоте
Спасаясь тем, что вслух зовут любовью.

Закинь подальше, чтобы не поймать
И в пропасть устремляясь недоверия
Я пропущу слова от А до Ять,
Меняя стиль и разума течение.

Я пропущу уколы и измены,
Оглядываясь только на закат
И украшая одиноко стены
Заставлю просто быть, а не страдать.

Звенят, напрягаясь и тая..
Мне мысли уснуть не дают
За горло у сердца хватая,
Проникнуть пытаются в суть.

А я - нетипичная жутко,
Какой-то каменный век..
Леплю из трагедии шутку
И щурюсь на дым сигарет.

Законы природы нарушив,
Ходы перепутав совсем
И скальпелем меряя душу
Хочу отпустить насовсем.

Анна Политковская родилась среди элиты советского общества, со всеми его огромными привилегиями - общества, которое знало о жизни за границей больше, чем о жизни промышленных центров на Урале - среди людей, чьим детям теплые места в жирующей московской бюрократии были гарантированы от рождения.

Прошло полжизни, и вот, в сорок с лишним лет, будучи уже матерью двоих детей, Политковская убегает в ночь, в чеченские горы. Той ночью она бежала от преследования российской Федеральной службы безопасности, ФСБ, агенты которой пришли арестовать ее, но в то время в горах, где не действовали никакие законы, она могла погибнуть от чего или от кого угодно: просто упасть и сломать себе шею, быть убитой чеченскими бандитами или расстрелянной русскими или чеченскими зондеркомандами. И это происходило в 2002 году, на территории Европы.

- Я брела всю ночь, - рассказывает она, - Просто хотелось остаться в живых! Это было страшно. Я дошла до [чеченской] деревни Старые Атаги уже на рассвете. Там я просидела весь следующий день и всю ночь, боясь высунуться. . .

Она говорит еще некоторое время, потом пытается взять себя в руки - наверное, думает, что негоже серьезному журналисту рассказывать первому встречному о том, как она подвергалась угрозе быть избитой или посаженной в тюрьму, поскольку случаев таких в ее журналистской карьере было множество. 'Это ничего, это мелочи', - говорит она наконец.

В этой квартире одного из лондонских издателей особенно хорошо заметно, что Политковская, одна из самых смелых российских журналистов, каких там немало, во все периоды своей жизни отличалась серьезностью: вот она в 70-х годах - заваленная книжками студентка, вот активная и любознательная молодая советская журналистка, затем профессионал, увидевший и приветствовавший перестройку конца 80-х годов; а теперь - ветеран всех российских военных конфликтов последнего времени, снова и снова возвращающаяся в Чечню, снова и снова вызывающая ярость кремлевского руководства, которое стремится навечно установить в этом регионе власть Владимира Путина.

Ее серьезность видна не только в том, как она хмурится, какие тяжелые носит очки, и не только в том, сколько у нее седых волос. В каждом ее движении сквозит напряжение, гнев и нетерпение, и видно, что ее ни на секунду не оставляет сознание того, что в ее родной стране творится постоянное беззаконие; видно, что она не может держать такие чувства в себе, как большинство привычных нам британских журналистов, даже самых радикальных и оппозиционных.

И поэтому даже удивительно слышать ее смех, видеть, как она смеется над фотографом из Guardian, который уговаривает ее позировать для снимков в газету.

- Вечно эти фотографы так делают, - по-английски она говорит медленно, - заставляют людей делать то, что они никогда не стали бы делать в обычной обстановке.

Фотограф нервничает, и вдруг понимаешь, что Политковская, в сущности, еще молода (ей 46 лет), и в ней еще живет надежда. На фотографии на форзаце своей новой книги 'Россия при Путине' она выглядит так нервно и трагично, а само содержание той книги настолько неприглядно, что я спросил, действительно ли она считает, что еще не одно поколение уйдет, прежде чем Россия станет по-настоящему свободной страной.

- Я не хотела бы говорить, что это вопрос нескольких поколений, - отвечает она, - нет, я еще сама хочу пожить, как и должен жить человек, в таком обществе, где будут уважать каждого.

Политковская родилась в 1958 году в Нью-Йорке, где ее родители, украинцы по национальности и советские граждане по паспорту, были дипломатами при ООН. Это было через пять лет после смерти Сталина. Получать образование ее отправили домой, а после школы она поступила на один из самых престижных факультетов в СССР - факультет журналистики Московского государственного университета. Кроме других преимуществ, которые давал дипломатический статус ее родителей, они нелегально провозили для нее через границу запрещенные книги, и свою дипломную работу она смогла написать о 'запрещенной' поэтессе Марине Цветаевой, эмигрировавшей из России.

Окончив университет, Политковская поступила на работу в ежедневную газету 'Известия', а затем перешла во внутреннее издание монопольной государственной авиакомпании, 'Аэрофлота'.

- Каждый журналист мог получить билет бесплатно круглый год; можно было садиться на любой самолет и лететь куда пожелаешь. Благодаря этому я увидела все уголки нашей огромной страны. Я ведь до этого была девочкой из дипломатической семьи, зачитанной и заученной, и совсем не знала жизни.

С приходом перестройки Политковская переключилась на независимую прессу, которая тогда зародилась и начала бурно развиваться: сначала она работала в 'Общей газете', затем в 'Новой газете'. И ничто из того, что случилось в России с того момента, как реформатор Михаил Горбачев пришел к власти в 1985 году, не убедило ее в том, что Советский Союз лучше было бы сохранить.

- С экономической точки зрения жить стало очень трудно, - рассказывает она, - но с Читать далее...

Мы , студенты какого там курса, воодушевленные её правдой, пытаясь брать с неё хотя бы минимальный пример, верили, что правда кому-то нужна.
Ловили каждое её слово, внимали её безоговорочной позиции, видели в ней пример с большой буквы. Задавали ей вопросы, все разом хотели в Чечню.

Сегодня была убита журналистка Анна Политковская.

Что о тебе? Когда всё о тебе...
Мерным прогулочным шагом себя занимаю
По мостовым невесомым - костлявой, Петровской земле
Блока, Ахматову, Тэффи беру и читаю.

Что о тебе? Когда вьюга
следы
Нежно слизала и памятью тихо накрыла
Кажется, снова мосты никого не свели,
Кажется, снова кто-то кричит от испуга.

Ночью по звёздам, а днем по горошкам в пыли,
Я разберусь, я смогу, я участвую в жизни
Я не вернусь - ты уже слишком в крови,
Это опасно искать тебя в венах по пульсу.

Я утверждаю, что когда милиция звонит в школы, чтобы выяснить, учатся ли там дети с грузинскими фамилиями — это фашизм.
Я утверждаю, что когда миграционное законодательство перестает быть универсальным и переделывается с единственной целью – ограничить права какой-то одной нации — это фашизм.
Я утверждаю, что когда на улицах и рынках хватают людей определенной национальности — это фашизм.
Я утверждаю, что повальные, но в то же время выборочные проверки в различных сферах бизнеса, контролируемого людьми с грузинскими фамилиями, — это фашизм.
Я утверждаю, что когда глава государства говорит о защите прав «коренных жителей» —это фашизм.

http://ej.ru/dayTheme/entry/4989/

Между потоком информацией и неосознанным желанием свернуться в эмбрион, забыв все прошлые жизни, начать заново, опуститься на самое дно и заснуть неконтролируемым сном, когда никто не позвонит, не разбудит, не скажет - почему.
Устаешь от вопросов и ещё больше от ответов, в том числе самой себе.
Когда хорошо на секунду и точка.
Когда научилась терять с гордостью и неприступностью, с силой воли железной сорокалетней дамы, делающей глаза двумя холодными огнями и на каждую причиненную боль - смеяться.
Мне не страшно, мне не больно.
Я за 26 лет научилась терять. Я умею, я делаю это мастерски. Я остаюсь до конца, кому это нужно? Я никогда не держу, я не умею. Растворяясь, не держу.
Я ненавижу гарантии и обещания. Меня тошнит от них. Я не верю ни одному обещанию. У меня на них аллергия. Как на дешевую косметику и бижутерию.

Прощай и будь прощён
Ни слабостью, а пограничной мукой
Ты не увидел главного от скуки,
Ты не увидишь главного потом.

И дни, сомкнувшись в цепь безликой песней,
Что горло рвёт, но тишиной безмолвной
Едва ли станут ближе и чудесней
Тебе и той, что снова будет новой.

Замкнётся круг и станет очень тихо
Душа устроит забастовку телу
И вроде всё обыденно и лихо
Тоска в глазах - кому какое дело.

Залить не сможешь, и забыться не сумеешь
Удачливо и очень голосисто,
Горяч, но никого согреть не смеешь
И снова хочется, но как теперь забыться?

Скажи, хоть что-то по ночам тебя тревожит?
Один вопрос или пустое междометие?
Кто голову на плечи не положит?
Кто будет рядом пять минут до смерти?

Прощай и будь прощён
Я не могу, когда осадок в сердце
Свинцовым прорывается дождём
Люблю тебя. И упрекать не смейте.

Надо как-то исхитриться или расслабиться даже. И просто жить дальше. Не оглядываться назад. Так, изредка, если только с улыбкой.
Мне хочется, чтобы зима и я в новом красивом и цветном свитере с чашкой горячего чая. Одна. Мне больше ничего не нужно. Мне до слёз иногда больше ничего не нужно.
Я поняла, что люблю зиму, потому что моя внутренняя температура совпадает со внешней.
Мне хочется жить дальше. Спокойно. Каплю любви, если только. Без неё умру.