- Какой-то ты сегодня хмурый, - она прошлась по комнате, развернулась и присела на краешек стола.
- Я обычный, не мешай, - приходилось отрываться от работы и я нервничал, так как все сроки уже давно прошли.
- Обычный-обычный, - она ухмыльнулась. - Просто жуткая посредственность...
- Зачем ты пришла? Ну чего, чего тебе от меня надо? - забрюзжал я.
- Не истери. Пошли гулять. Сезоны меняются, если ещё не заметил. Сейчас то, что обычно называют словом "весна". Понял? Ве-сна. А тебя тут уже моль съела.
- Прости. Нужно доделать статью.
- Скучный... - она нахмурилась, думая о чём-то. - Ладно, тогда сама пройдусь. Принесу тебе одуванчик, хочешь?
Я улыбнулся.
- Пусть растёт.
Она помолчала. Потом отвернулась.
- Хорошо. Пусть.

...дыши, дыши, чёрт тя дери, дыши, сволочь! Не смей, слышишь, не смей! Да, этого не будет никогда, да, теперь тебе опять - в который уже раз - не хватает воздуха от этой мысли и нутро судорогой сводит, но что с того, олух, кретин, что с того теперь! Да, ты не привык, и все нормы ПДК этого были нарушены и теперь тебя на части разрывает где-то под диафрагмой при понимании того, что это ничего не означало... дыши же, дыши... вот так...вот так хорошо... легче?.. ничего, ничего, всё пройдёт...

Как-то в ответ на шутливое высказывание о том, что фактически ни один из философов не был благополучен в плане личной жизни (один пример Кьеркегаардт'а только чего стоит), сенсей буркнул, усмехнувшись: "конечно... любовники любят телами". Надо сказать, меткое замечание, услышав которое всякий апологет платонический идиллии рискует "бобком подавиться", учитывая, что самый прекрасный из замков в облаках был построен распоследним лгунишкой с постной ханжеской физиономией. Любовь, господа, вещь жестокая и плотоядная и эти её качества всё никак не может прикрыть стыдливое лицемерие морали, гнилую почву которой философы эдак где-то до середины 20го века оставить затруднялись (возможно, за исключением некоторого количества доблестных последователей Сада или/и Захер-Мазоха, но эти, если и философствовали, то исключительно в кратковременных перерывах между своими подвигами, что на истории философии отразилось слабо). Любовь - чувство "духовное", если под последним понимать ту страшную, яростную жажду одного тела другим, когда отключается зрение разума, когда голова - это не мозги и сознание, но просто место для пожирающих телесные линии глаз, место для губ, касающихся, скользящих, льнущих; место жадного, тяжёлого дыхания; когда кисти - это не сложная система со множеством степеней свободы, позволяющая играть на рояле, но масса возможностей по касанию, изучению, проникновению, игре и осязанию всевозможных плотностей; когда язык - это вовсе не речь и правильное произношение, но извилситое движение в стремлении распробовать самое-самое вкусное и уникальное... а вы говорите - Платон...

Одиночество приходит обычно ближе к полуночи, когда за окном шумит ветер, цепляющий своими холодными пальцами чёрные, блестящие от сырости ветви растущих под окном кустов. Обмотанный проводами, ночную улицу обливает напряжённым светом синей лампы скрюченный, похожий на висельника фонарный столб. Его мерцающее излучение - символ болезни, безумия и тошноты - той самой, что возникает вместе с мыслью о скорой смерти, когда от слабости подкашиваются ноги, а лоб и ладони предательски покрываются испариной. Одиночество приходит ко мне в комнату, как врач, регулярно навещающий неизлечимого пациента. Оно безучастно щупает мой скачущий пульс, затем привычным движением оттягивает веки с почти сухих, воспалённых глазных яблок, без всякого интереса осматривая обнажившиеся красноватые углубления. Оно скалится, рисуя тонкую улыбку на своём плоском бледном лице, и шепчет бесцветным голосом: "превосходно-о...ты совсем не изменилс-ся, милый..." В ответ я слабо киваю, мой взгляд обессмысливается; с полупрезрительной усмешкой одиночество наклоняется и медленно приникает своими узкими губами к моему рту...

Отчаяние, отчаяние, отчаяние... это трудно нести... эта зима и эти дни, долгие, пустые дни, полные тоски - она комом в горле, до судорог в руках - владеет мною...за окном лишь снег, снег, снег... за окном - никого, никого, никого... и никого вокруг... и я - никто и... хочется выть... безысходность... чёрт возьми, здесь некуда бежать... ожидание не принесёт ничего, я знаю... очевидность меня - как же она тягостна... сутки напролёт за монитором... мне холодно, боже мой, как же холодно...

...прочитав, я понял кое-что ещё. Может быть, не так много, конечно, но картинка теперь весьма ясна и отчётлива. Я тогда улыбнулся. Причём мне совершенно не потребовалось искать для этого сил, так как улыбка была радостна и беззаботна. Знаешь, почему? Потому что я действительно умею плавать в кислоте (и не только в лимонной) и я действительно крут. В голове ещё лениво крутилась полумысль-полуэмоция: "так-вот-как-оно-всё-на-деле". Бу-у... пока стоял под душем, много всего придумал из того, что хочу написать, но сейчас уже поздно, спать охота, да и лень... хотя бы потому, что произошедшее уяснение целокупной ситуации явилось также чем-то вроде освобождения, что само по себе уже ни к чему не обязывает. Хм... это как и впрямь оказаться "по ту сторону добра и зла". Ну да ладно, теперь уже неважно. Я ни от чего не отказываюсь, кстати. Самому любопытно. Просто теперь всё будет не очень просто. Или очень не просто. Но ведь так интересней, правда? *усмехнулся*.

В колонках играет - Катарсис - Страж Времён
Настроение сейчас - из-ступление

Я помню мгновение упоённости... Тогда в единую систему сложились огромно-бескрайнее небо цвета светло-синей акварели, белые облака, серовато-рыжие по краям; начинающее полыхать у горизонта вечернее зарево, тёплый ветер, упруго дувший мне в спину, оранжево-лавовый солнечный диск и пыльный асфальт ровной дороги, уходящей далеко-далеко вниз, в долину с полями, заросшими желтоватой сухой травой, с кучками дачных домиков, прижимавшихся к темнеющей чуть левее полоске леса. Было лето, мне было семнадцать и у меня был велосипед - крепкая и цепкая зверюга, с которой мы откатали не одну сотню километров. И тогда я сорвался. Даже наушники на голове, в которых плескался и шумел океан какой-то тяжёлой металлической баллады, не заглушали свист ветра. В том стремительном спуске можно было ощутить как гулко бьётся сердце вселенной, понять зачем существует пространство и время, уловить природу света и тени, слиться с бездной над головой, с дождями всего мира, со всеми его торнадо и цунами, со всем, что дышит движением и существут только пока не останавливается... то лето... лето моей жизни...

В несчастьях виноват несчастный. Скучающий виноват в своей скуке, печалящийся - в печали. Ропщущий на судьбу виноват в том, что он нашёл причины для ропота, жалующийся - в том, что нашёл причины для жалобы и видит впереди лишь скорбный удел. Было ли в вашей жизни хоть что-то ценное, наполненное смыслом? Была ли в вашей жизни хоть одна радость, но настоящая, хоть одно мгновение, полное счастья? Если да, то почему вы не желаете его повторения? Почему вы не хотите его вечного возвращения? Или оно было фальшивкой? Недостойным вернуться вновь? Если так, то жили ли вы? Какую ценность тогда имели те секунды? Неужели вы просто выдавали им их существование в кредит, лишь отдаваясь им на время - "поскольку постольку"? Тогда - в те секунды - вы обманывали себя... Чего стоят хранимые воспоминания, не подкреплённые утверждением перерождения в одной и той же жизни?..

Сегодня с утра, по дороге к первому гуманитарному корпусу, вспомнился недавний разговор с моим сокурсником:

- Знаешь, в чём, по-моему, причина всех твоих проблем? - спросил он меня, улыбаясь.
- В чём?
- Ты очень злой человек.
- Вот как...

...время глубиною в вечное солнце лепестками дней опадало на земли пустоты, устилая красно-золотым ковром пути среди миров; на дороге памяти, истертой шагами тысяч паломников, оседала пыль далёких пространств, пронизанных светом глаз и ветром слов тихих молитв, творимых в прозрачной тишине звёздной ночи, крыльями из синего стекла обнимающей космос. Шаги неведомых существ по тропинкам вселенной, плач забытых на перекрёстках обещаний душ, скорбь и тоска по утрате недосказанного, грусть и ропот на тайны печатей, хранящих крупицы простого, узлы судеб, слившихся воедино, ранящих друг друга до крови, до ненависти, до исступления...

"Шуметь - дело фата.
Жалоба - дело дураково.
Мужчина, когда обманут*,
Уходит и не говорит ни слова."
Lanu


*Я обманываю себя довольно часто последнее время. Быть обманутым самим собой - штука заурядная до тошноты. Обман, IMHO, вещь гадкая, ходу ей давать не стоит. Сейчас мне нужны инъекции разрывов. Неизличимо больной орган ампутируют. Поскольку болен я, придётся прибегнуть к самоампутации. Стандартный, опять-таки, до тошноты ход. Чтобы сохранить дыхание, нужно быть одному. Теперь - точно.

...дом давно был почти полностью разрушен. Сохранился лишь остов боковой стены - кусок бетонной плиты, не более. Чахлые кустики сорняков выбивались из-под её основания, прорастая сквозь пыльные кучи белых обломков... В прозрачной глубине безоблачного неба светило яркое холодное солнце, даруя каждому предмету отчётливость граней и ровные чёрные тени. Человек, державший путь на запад, вдоль старой разбитой автострады, приметил стену ещё издали. Внезапно он понял: его путь на этом завершён. Точка итога, линия, отчёркивающая прошлое и обессмысливающая будущее, достигнута. Медленно приблизившись к стене, он нерешительно коснулся её рукой - сначала легко, лишь кончиками пальцев; потом полностью прижал ладонь к её твёрдой шероховатой поверхности. Закрыв бесцветные глаза, прислушался к тишине, плотными невидимыми слоями окутывавшей пространство. На его обветренном загорелом лице появилась улыбка. "Да, так и надо, - подумал он, - всё правильно. Иного и быть не могло". Сняв висевший за спиной мешок из плотной грубой ткани, он по-очереди извлёк из него мятый блокнот, ручку и зажигалку. Присел не корточки, прислонившись к стене. Положив блокнот на коленку, некоторое время беспорядочно водил ручкой по первой странице - засохшие чернила никак не желали уступать место свободному вращению пишущего шарика. Наконец появились первые бледно-синие толстые линии. Прикусив нижнюю губу, человек крупными печатными буквами старательно выводил слова. Вырвав исписанный лист, резким движением смял его и, положив на землю, чиркнул под ним зажигалкой. Лёгкие огоньки быстро заплясали по комочку бумаги. Достав из нагрудного кармана сигарету, закурил, бездумно глядя в небо. Прошло долгое, долгое время...

Следует уметь сводить своё существование к эстетике бесстрастного действия, за высшее почитая саму форму акта, если первая - это непричастность, а последний - живая беспечность; нужно учиться жить методом различения-в-тотальном-уравнении. Следует привыкнуть быть в стороне, избегая захваченности второстепенным. Главное и основное: смотреть на мир равнодушно; единственное, чего достойна вселенная - усмешки.

...чёрт, бессоница... положение, кажется, усложняется... и почему нельзя щёлкнуть эдаким волшебным рычажком - и отрубиться до утра... одни и те же мысли... я не могу...

Люди до бесстыдства любят играть, не отдавая себе отчёта в том, что они именно играют, а не действуют или мыслят в контексте своей доподлинности. Надо признаться, жалкое состояние. К тебе подходит человек, начинает беседу. И уже видно: он играет, причём не осознавая тех правил, которым задним числом себя вверил. Как же многие любят обижаться, если ты не принимаешь правил его игры, если ты нарушаешь их или даёшь ему понять его in-game-state. Будто уличил его в какой-то пакости. И портятся отношения, причём самым нелепым образом...

Извлечение пустоты - трудная штука. Погружая руки в воспоминания, звенящие и переливающиеся в солнечных лучах прошлогодней весны, безуспешно пытаешься отыскать доказательство того, что тогда ты был настоящим. Что происходило тогда, что происходит сейчас... принадлежит ли это мне? Полноте, господа. Нас не существует. И не существовало никогда. Кто хоть раз был внимателен к своему прошлому мог заметить странную вещь: всё случившиеся произошло не с ним. И даже не с кем-то другим. Ушедшее жило само по себе, никто не был властен над свершавшимся. Точно так же никто не властен над настоящим. Время никогда и не думало соответствовать такой глупой выдумке как линейность, последовательность и непрерывность, а мир не бывает одним и тем же. Жизнь как совокупность событий, происходящих без нашего на то разрешения - невинное существо, которое невозможно не любить; дитя, прекрасное и очаровательное, искреннее в своей непосредственности, никогда не обманывающее, не ставящее целей, играющее из вечности в вечность... на случайность нельзя обижаться, это, по меньшей мере, глупо. Веселитесь, господа. Танцуйте на гребнях смыслов. Ironie macht frei.

Отчасти от счастья, отчасти в страсти,
Взрывая основы,
Пытаясь по новой
Вернуться к истокам
Из мысли тока,
Сквозь дождь, сквозь кристаллы небес...
Печалью наполненный мир - без чудес,
Без страсти отчасти, отчасти без счастья,
Без чести, без мести,
Без тонких линий
И мест заката...
И космос - в заплатах,
В лоскутных кусочках,
В светящихся точках,
Бессмысленных ночью,
Но всё же...

...ложь – сладкая, приторная – окружает меня красноватым облачком, проникая в мои лёгкие, в кровь, заползает ко мне в сердце, обосновывается в его самом укромном уголке, шепча мерзкие слова, рождая подлые мысли, действующие как наркотик, как дурман; ложь липкими щупальцами обвивает изгибы моей личности, ускользая от анализа, проникает в мотивацию, обнадёживает, подзадоривает, велит, желает… Испивший её яда, ещё могу жить, делать шаги, забывая о несостоятельности собственного существования – мои сжимающиеся руки, ступающие ноги, сдвигающиеся в разговоре губы – вся эта бутафория плоти, в меру реальная, в меру иллюзорная – золотая середина, испещрённая червоточинами ненависти. Химера моей души, меняющая маски, жадная, алчущая господства и подавления всего ей противного, изголодавшаяся в чёрной пустоте собственного ничтожества, требует себе выхода к источникам жизни… Ей страшно, этой трусливой твари, ибо наткнувшись однажды на определённость и конкретность темноты, составляющей её сущность, на невозможность другого – иного совершенно по отношению к слепому круговороту одних и тех же слов, жестов и эмоций, которыми она просто отделывается от внешнего мира по принципу стимула и реакции – она испугалась при понимании: выхода не будет – никакого и никогда...

Зажёг сигарету... долго стоял у окна... за ним - небо и снег. И белый свет. В курилке, как обычно, толклось много народу... Подошёл знакомый религиовед. Я спросил его, не отрывая взгляда от далёких высоток, тонущих в предсумеречной мгле: "В чём смысл жизни?" Вскользь улыбнувшись, он прикурил с моего огонька, затянулся... "Угасание" - сказал он, выдохнув. Остальное время молчали... И то верно.