[...] усталость. Это слово не в моём вкусе.
[...] одиночество. Это слово ни о чём не говорит.
[...] пустота. Это слово говорит о том, о чём не говорит второе.
[...] боль. Это не слово.

Четыре линии ненужного.
Четыре ипостаси [л?ж?и?].
Три с половиной знака.


Их слишком часто используют.

Первый день восьмого семестра. Мяу. На развороте - пружинистость мышления. Подбрасываю пустые консервные банки тезисов - вертятся в пустоте - бью влёт. Гулкий хлопок, их откидывает. Звякают, кувыркаются и замирают в стороне кучкой бесполезного хлама.

- Но ведь должно быть что-то позитивное...
- Если позитивно наступишь туда - будешь цокать как баран.
- Тебе никто не говорил, что ты макрофаг-нигилист?

Напиши мне. Прошу.

Нужен ли? Обвести по периметру область потенциального. У нас много оружия, у нас много нас. Свет переливается всполохами. На периферии и в центре. Люди. Все люди влюблены. Формально и в формы. Не задавать вопрос о значениях. Этикет анестезиолога. Видеть так, чтобы не видеть больно. Смотреть в небо. Мы живём в мире, составленном из зеркал. Крики - счастье? Асфальт отравлен рисунками, а время - это бабочка, которая снится моей кошке после обеда. В синем почтовом ящике без индекса поселилось неизвестное. Остальное знакомо. Охапки ветра аккуратно сложены под дверью дворницкой. Вечером будут жечь костры...

Сейчас я могу уничтожать. Ледяная сталь холодной, полностью подконтрольной сознанию ярости разлита по венам и застыла в артериях. Объект-триггер определённого типа рискует быть перекодирован. Когда я успел стать вирусом? No matter. Период полураспада равен времени сгорания двух с половиной с фильтром. Время пошло.

Просыпаясь...

Подошёл к окну. Снег облепил подоконник. Смотрел на солнце. Яркое. Очертания домов. Деревья. Белое небо. Налёт синевы едва заметен. Белая земля. Тени. Мир, полный хрустальных линз. Включился в сеть. Долго не понимал, почему в списке ICQ никого нет... ах, да... выходные. Локальный апокалипсис моей вселенной. На два дня.

Рестарт.

Розово-
жёлтым
керамика
зданий
светится
на
расстоянии
отчётливо и
рационально.
Сияет
чёрным
по золоту
паутина
[опционально:
застыла,
возможно, на
проводах\ветках]
за облаками
ртуть
самолётов
их крылья (счастливые)
не замечаю.
(кажется, скоро весна).

Вы во взаимопонимание верите? А в любовь до гроба? Вы делите людей. Умело. Ловко. Этого - в шлюпку, этого - за борт. Этот - интересный. А этот - давно умер. Вам так удобнее? А может быть, просто сил не хватает всех спасти? Просто любить бескорыстно. Ни за что. Вы вообще хоть на что-нибудь были способны, кроме презрения? Способны людей принимать, ничего от них не требуя? Или у вас к каждому формально-сортировочный подход кантианца? Ведь как просто - обречь и отвернуться. Как легко.

При каждодневных, регулярных как морские приливы приступах отчаяния и одиночества лучшим лекарством является пространство ночных улиц, ветер, холодное снежное крошево в лицо, сигарета в обветренных губах, острое покалывание бледных, замёрзших пальцев...

Ты летишь вниз. Высота, пожалуй, гарантирует: тебе - кремацию, асфальтоукладчикам - деньги на водку. Минуту назад дали прикурить, потом вскрыли вены и теперь ты, чёрт подери, готичнее скелета из пособия для юных проктологов - fallen angel с бычком в зубах. Но сейчас об имидже думать поздно: около шести секунд есть на то, чтобы поорать, поплакать, остаться мужчиной, всех простить, поверить в бога и скинуть своей девушке СМС "кино нихт". Плотный график. Зато без очереди. С ростом скорости в разряд условностей прыгает хренова туча вещей. Просто не по пути.

На утверждении тем курсовых работ совет кафедры был опрометчиво беспечен. Так как первое, что эти ребята должны были сделать сразу вслед за тем, как я выполз на трибуну и пробубнил свою тему, - это швырнуть в мою сторону по крайней мере центнер помидоров. Или с десяток словарей по философии на худой конец. Потому, что такая тема как "концептуализация бытия в онтологии акта" в принципе раскрыта быть не может. Язык так устроен - каждое произнесение слова самим фактом собственного появления будет швырять теоретика в чёрную дыру отрицательной семантики пустого множества по той простой причине, что акт тем и примечателен, что принципиально противоположен вербальным конструктам. По хорошему курсовую с такой темой надо защищать следующим образом: резко и уверенно выходишь к доске, скручиваешься в позу, испугавшую бы даже наискушённейших йогов, и уходишь в астрал. Если бы даже подобное кощунство сработало, то перед этим пришлось бы долго объяснять зачем это вообще надо, а потом объяснять зачем я всё-таки хочу это сделать, раз уж и так всё объяснил. И потом, какого, спрашивается, лешего ни один тамошний гуру не засёк прямо-таки издевательской тавтологии в моих словах? Ибо, не придираясь к частностям, сказать "концептуализация бытия в онтологии акта" - это всё равно что сказать "бытиевизация бытия в бытологии быта". В итоге: февраль, март, апрель понемногу заканчиваются, сенсей ближе к лету звереет и ждёт отчётности, а у меня всего-то и имеется: Ницше склоняет Делёза, Делёз - Ницше, оба вечно возвращаются, пьют пиво и, дико гогоча, грубо матерят Канта.

- Почему ты всё время убегаешь?
- [молчание]
- Я не могу докричаться до тебя!..
- [молчание]
- Не спишь ночами, всё сидишь у окна и куришь, куришь, куришь...
- [молчание]
- Что же ты делаешь с собой?
[...]
- Посмотри... там... так красиво садится солнце...
[...]

- Сыграем в боулинг?
- С ним? Нет.
- Почему?
- Он слишком многому верит.

Я теряю время. Безумно быстро. Иногда я чувствую себя стариком. Потому, что знание, с которым мне приходится иметь дело, питается теплотой сердца. Таков обмен. Острота восприятия. Лёгкость. Общительность. Эмоциональность. Любопытство. Целеустремлённость. Непосредственность. Скорость реакции. Этим требуется платить. За товар, который неликвиден по определению. За товар, с помощью которого можно разрушить всё что угодно - от Вавилонской башни и лингвистики до торгового супермаркета и нервной системы. Товар, покупатель которого обречён на одиночество. Ведь тех, кто убивает сказочников, не очень любят.

Этот дождь, бесконечный дождь, пришедший уже как будто очень давно, монотонно льётся с хмурого неба, не ослабевая ни на миг. Я потерял счёт времени, я потерял счёт сигаретам и чашкам чёрного крепкого чая, я почти не различаю бессмысленной череды событий. Что-то постоянно меняется, что-то происходит, но дождь всё не прекращается, ему нет препятствий, ему нет остановки – я заворожен его искренностью и чистотой, мне нравится, что он прозрачен, что воздух влажен и я могу слушать шум капель, барабанящих по жестяным подоконникам и водостокам. Дождь всегда сиротлив. В эти минуты мне кажется, что мы обрели взаимопонимание – его шёпот и невнятный шелест проникли в моё сердце, он, конечно, плачет, он грустный и любит одиночество. Мы похожи. Я сижу в уютном кафе, за столиком у окна, на плетёном стуле, передо мной – пепельница, стопка газет, высокая чашка с синим цветочным орнаментом на бело-жёлтом боку и сколотой ручкой. Рядом, на тёмном подносе с уже почти стёршимся рисунком, стоит алюминиевый чайник, из его тонкого аристократичного носика вьётся причудливыми лентами пар. Я листаю газеты, иногда подливая чаю, курю и смотрю на дождь и струйки воды, текущие по оконному стеклу, смотрю на улицу, вымощенную округлыми булыжниками - мокро блестящими кусочками неба - и в этих маленьких зеркалах отражаются торопливо шагающие прохожие, они прячутся за высокими воротниками плащей и мне не видно их лиц. Отвернувшись, я плотнее кутаюсь в накинутый на плечи шарф, откидываюсь на стуле и закрываю глаза…

Зимний город - это быть вдрызг пьяным, занимаясь любовью с поручнями в метро. Вещь в корне продажная - схема линий никогда не отражает структуру влечения должным образом. В основном, на пересадках. Поезда вообще - любовники так себе. Слишком душно и часто по утрам.
- Поезд, впрочем, как и всё остальное в этом мире, это просто форма мышления. Ты можешь думать поездом?
- Каким квадратом стучать?

Свет в комнате сменил ориетнацию. Читать стало неинтересно и трудно. Вторая и пятая строки сверху домогались явно, остальные похабно подмигивали. Вас когда-нибудь насиловал текст? Вопрос риторический, если не совращать себя мыслями о бессмертии. На деле человек - это не лапти и борода, всё хуже. Человек - это колесо. Что, в принципе, одно и то же при равных условиях. Ночью к этому относишься равнодушнее.

День как будто
не с нами
был -
серой тучей - у края
неровностей города.
День как будто
пропал,
улетая
вслед воронам, мёрзшим
от холода.
Мы как будто отстали -
разминулись слегка
во времени.
На дороге отдали
сигналы
не тем направлениям.

- Тебе одиноко?
- Да, чёрт подери, мне одиноко!
- Злишься?
- Только на самого себя.
- Врёшь опять.
- И что?
- Ты просто никогда ничего не понимал. Ни в чём.
- Этому нужно долго учиться.
- Доволен?
- Нихрена.

(придавать пустоту или плотность геометрии
собственного существования -
действия эквивалентной бестолковости)

Связкой
истерик,
не-
ритмично
бьётся-
стучит
о
сколы
привычного
твоё
родное,
не-аутентичное
знание я.

В этой жизни на [человека] приходится слишком много номеров. И слишком много автобусов. Разных. Как правило, позволяющих ездить и запрещающих ехать. Так как тем, кто собирается ехать, ни один маршрут не подойдёт - им гораздо дальше и дольше. Ездить легче. Особенно в определённом направлении. Функция транспорта: алхимия "для чайников" и массовое протезирование веры в то, что ты - нечто двуногое, способное болтаться в координатах колёс, шести плоскостей и водителя. Но если хочешь двигаться - придётся отказаться от разума (и от автобусов). Метод: остановки по требованию. Специальное место. Только здесь можно сойти по-настоящему. Возврат не гарантирую.