Рушатся стены без конца и начала. Рушатся руки и вязнут в россыпях вечерних огней. Скоро. Совсем скоро. Эй, я правда был мимолётен? Ты правда смеялся над моей паникой? Что поделать. Я так сильно хотел остановить неизбежность. Я крутил педали в обратную сторону, переводил стрелки часов - каждый час на два часа назад. Я курил, начиная с фильтра. Не помогло. Цветы сжигали в крематориях, срывали улыбки с моего лица и втаптывали в пыль - и тогда лопались струны между моим взглядом и помертвевшими хлопьями облаков. Неожиданно я стал исчезать. Эй, ты заплатил за аренду помещений моей души? Что, так мало?..

Это цитата сообщения некто_Падший Оригинальное сообщение

Будьте добрыми к курильщикам - для них каждая сигарета может быть последней.

Я тебя недооценил. Ты, оказывается, вечен. Глотаешь астероиды и глумишься над протуберанцами. Прости, но мне скучно. Ты разучился делать это красиво. Впрочем, мне можно возразить - и я соглашусь - красота не играет роли и никогда не спасёт мир. Она уже давно никого не спасает. По секрету: сегодня или завтра система жизнеобеспечения будет отключена и мы пойдём ко дну. Ты осведомлён, что я уже долгое время об этом мечтал. Ведь то, что существует должно быть исключено. Увы, я на стороне драконов земли и мне надоела непроходимая глупость. Права, чертовски права была моя возлюбленная Аска Сорью-Цеппелин Лэнгли, когда, умирая в разорванном теле своего евангелиона, пыталась дотянуться до солнца. Её руку рассекло надвое.

Тебе всегда не хватало изящности. Просили же - прикончи его аккуратно, красивенько так, а ты ему голову оторвал...

«Природа любви такова, что она изменяет человека в ту вещь, которую он любит» [Мейстер Экхарт]. «Истинный любящий и поступивший из себя ... живет не своей жизнью, а жизнью возлюбленного» [Дионисий Ареопагит, «Божественные имена» IV 15, 712 А]. Пометка для себя: проследить связь высказываний с понятием sacrifice.

Пройдёт некоторое время. Например, день. За этот день немного растают сугробы, над Москвой промчится циклон, повысится влажность. Кто-то получит письмо, а кто-то - нет. Кто-то покончит с собой, а кто-то - нет. Кто-то полюбит, а кто-то - нет. Время пройдёт, и день закончится и станет прошлым. И кто-то читал письмо и плакал. И кто-то открывал пустой почтовый ящик и видел тьму. Кто-то умирал, а кто-то жил. Кто-то любил, кто-то - нет. Пройдёт время, один день и следующий. Над Москвой будет ясно, взлетят самолёты, расстанутся люди. Мне шепнут: "что же всё-таки связывает тебя с этим миром?", а я не смогу ответить. Мне скажут: "докажи, что ты существуешь", а я не найду нужных слов. Пройдёт время. Ещё, ещё и ещё. И когда-нибудь настанет день через два миллиарда лет после дня сегодняшнего.

Занятный день сегодня был. Несколько ярких переживаний. Первое. Тяжёлое пробуждение. Плохо всё. Будильник что-то бормочет голосами ведущих-идиотов. Они ржут, у них истерика. Я расколот и не могу разлепить веки. Наконец включается музыка. Вслушиваюсь. Нравится. Ещё, ещё... звуки связывают меня-из-сна со мной-из-яви. Потом - механика заученных движений: вода из под крана, мягкое полотенце. Лучше. Сознательнее. Чайник шипит, щёлкает и выдаёт грамм 350 кипятка - в результате имеем кофе. Горячий, вкусный. На кофе отведено ровно пять минут. За это время успеваю проверить почту и отслушать один трек из плейлиста - на выбор. Побросав конспекты в сумку, с опозданием вываливаюсь из дома. Трамвай - метро - 600 метров ногами - лифт и его неизменные одиннадцать этажей. Прокрадываюсь в аудиторию.

Переживание второе. История философии и Витгенштейн. Молчание, языковые игры и лестница в небо. Это интересно. Это, чёрт побери, действительно круто. Логика разрозненного. Мир бессмысленен и мистичен одновременно.

Переживание третье. Антропология. Невыносимость антропологии. Невыносимость абсолютно монотонного голоса семинариста. Он симпатичен и похож на неудавшегося мушкетёра. Ещё он высококлассно бубнит. Удалось уснуть сидя, оперев щёку на ладонь. Когда начинал заваливаться вбок, сосед - добрая душа - заботливо возвращал в вертикальное положение. За это - отдельная благодарность.

Переживание четвёртое. Лекция по этике безобразно пущена под откос и вместо неё - порции снега, куски солнца, что-то синее в лужах, воздух-склянка, пальто нараспашку, разговор ни о чём, счастье встречных, дурашливость воробьёв и лапы ветра. Жмурюсь, болтаю сумкой, пинаю ссохшийся лёд.

Переживание пятое. Кафе на Фрунзенской. Терпкий глинтвейн, апельсин в глинтвейне, книжные полки над головой, двухсантиметровая пенка с корицей в моём каппучино, запахи сухого дерева, гобеленов и стеариновых свечек в мелких плошках, сквозь резные бортики которых пламя фильтрует свет орнаментом из звёзд. Над головой тускло поблёскивают рыжие плафоны светильников, погружая пространство в игру полутеней. Мой собеседник мелет какую-то чепуху и бесстыдно выцарапывает сигареты из моей пачки. Я рассеян и жую кончик шарфа, намотанного на шею.

Переживание шестое, заключительное. Клуб в академии Плеханова. У входа встретились с После Тьмы и тот великодушно протаскивает нас в клокочущее раскатистой отладкой электрогитар нутро. Сегодня у После Тьмы второй по счёту в его сознательной карьере лидера группы концерт, он заметно волнуется и дымит "Чёрным Капитаном". Вокруг - постоянно перемещающаяся сразу во всех направлениях шумная панк-рок-готик масса, льющая пиво в пепельницы и страстно потрясающая длинными волосами. В положенный час После выползает на сцену, даёт своим отмашку - нанизывать журчание струн на барабанные рикошеты. И он пел...

Мой мир предельно прост. Я хватаюсь за голову - и в тишайшем крике из всех возможных - распространение септиллионов оттенков отчаяния. Большой взрыв по сравнению с насыщенностью пустоты - побочное локальное возмущение среды. Болезнь универсума. Мне-то что. Я так хочу.
А ты - везунчик-дегенерат в ряду низкоуровневых [инпут-аутпут] систем.

Без слёз с соизволения на фотографии эффектом обратимости бросается счастье, губы в кровь искусавшее, без сомнительных парафраз, соком горьким, желтизной одуванчиков и густотой отсутствия компромисса - звать или нет - обернётся ли, узнает? Глаза, руки, точки соприкосновения - ты отнимаешь у меня без документации с надписью "надежда", улыбаясь кому-то другому, ключами от врат расцарапывая моё тело, сбрасывая с обрыва в кипящее пивным солнцем море, как будто жил неофициально, скорее взаймы, не успевая платить по долгам и отвечать вовремя на тысячи телеграмм от тысяч твоих инкарнаций. Когда-то воздух был моей стихией, теперь он отравлен, я отравлен, наш хлеб и наше вино - отравлены непредвзятостью оригинальных сочинений на тему о всевозможных безвыходных ситуациях и тупиках и - либо ты пройдёшь сквозь стену, либо узнаешь о вселенной очень пикантные подробности. Переплёты, вырванные страницы, изжёванные корешки покрыли мою душу тонким слоем недоумения, разжигая грязный, мокрый пепел сердца, истлевшего полузапрошлой весной, воцаряясь в глазах искрой полусумасшедшего азарта и жажды крови, когда мне на голову валятся обломки категориальных аппаратов и намёков на перверции в духе постнеофрейдизма и розовых панталон. Последние плевки рассудка давятся безжалостной концентрацией ублюдочных политологических концепций, визгом преломляясь в зеркалах, кривых от пола и до потолка.[стёрто]

Я встречу рассвет на полу танкового цеха, молодой конвульсивный идиот, разрешивший уравнение с двумя неизвестными. Как результат - неизвестные валяются в глубокой коме, а я - перспективный специалист. Небо, небо... В раю дали задание тематизировать вечность - перекусали все яблоки, всех змей и мелко напакостили с Кама-сутрой. Но так и не стали людьми.

Ни ветра, ни...
Несколько вопросов о причинах, которых нет. В ряд - и к стенке.
Почему я не умею испытывать эмоции и не хотелось бы сильнее?
Как вышло, что я так часто и сильно устаю от людей - разве они неинтересны?
Почему мне безразлично? Не понимаю смысла ненависти, но ничего не меняется.
Из-за чего я не умею любить и делаю кому-то плохо?
Почему меня не волнуют ответы?

Сентиментальность простирается на расстояние выстрела из винтовки с оптическим прицелом и мне уже не суждено улыбаться. Зачем мы так часто объявляли войну? Она пришла - теперь тебе с этим жить и каждая секунда запомнится своей уникальной болью - рваной или сшитой, тупой, острой, безграничной или обведённой пунктиром. Какая разница - всё равно будешь кричать, когда в тебя повтыкают с десяток-другой трубочек для сока - полосатых таких, с рифлёной перемычкой. Мы проиграли, ты понимаешь? А ведь всего-то хотели взорвать пару миров. За это сильно не наказывают, но нам не повезло и, кажется, мы будем взрывать тот свет. Наконец-то ты бросишь курить и слушать этот чёртов блюз. Хотя, если попадёшь в ад - думаю, тебе одолжат пару пластинок. Пару лет назад я был твёрдо уверен, что стану космонавтом, а ты, друг мой, сломал мне сердце и превратил в наёмника. Не ссылайся на судьбу, я с ней по средам выпиваю. Смотри как гильзы на солнце блестят - весна что ли... Если жизнь - это домино, то кто-то явно спёр у меня пару костяшек. Кстати, зря мы не расплатились за услуги в том борделе. Я так хотел умереть с чистой совестью... [мы будем уничтожены бездной простодушия незамутнённых подтекстами признаний в том, как сильно нас хотят убить]. Хорони меня в рваной одежде. Пусть думают, что я сопротивлялся.

Я потерял тебя. Может, оно и к лучшему. Но это значит - убить всех, кто связывает меня с прошлым. Не хочу. Они дороги мне. Не знаешь, почему мне всё время кажется, что ты где-то рядом? Я нарушил границы. Не стоило приходить, потому что вернуться теперь невозможно. Становится ясно - я попал в твой мир и стал его частью. Быть может, не самой лучшей. Небо и солнце - тебе принадлежат, а о печали я позабочусь. Должен же кто-то знать, что это такое. Должен же кто-то уметь об этом рассказать. Ведь больше у меня ничего нет. Только расстояния и время - неумолимость прибавления дней в количество лет. Просто помню тебя. Этим и живу.

Меня подменили на никотин и кофе.
Быть ненастоящим эффективно, но крайне болезненно.

Не суждено
во время поворота
на восток
красивых песен
тексты мять
и пробовать
вести клинок
по коже
тоже
вспять
нельзя - нам не поможет
ветренность метелей
вспоминать
об отзвуках
бесчисленных
капелей
прошедших лет дождей,
когда по лужам -
шли,
по небу - плыли,
когда
совсем другие дни
когда,
наверное, любили...

Тебе меня не остановить. Действуй так, как будто истекаешь кровью, оттачивая безупречное мастерство соразмерности каждого движения и взгляда. Действуй так, как будто сводишь счёты с жизнью, не сумев толком попрощаться. Простота нигде не прописанного откровения обретёт ясность вечерней иллюминации и расскажет тебе о том, что ад начинается на высоких скоростях. Очевидность невыносима, если привык прятать лицо - не убежишь, не скроешься, раздирая ладони о неприступные монолиты подземных станций. Во чреве земли, во чреве сердца, во чреве сгоревших глаз - пронзительность предсказанного будущего. Истина: люди знают, что с ними произойдёт. Поэтому жить так страшно. Если по-настоящему не рассказать о себе [другому] - твоё существование не перестанет быть условным. Человек всецело обратим. Мы всё ещё мертвы.

for Тошиа, как и обещал...

- Знаешь, в чём прелесть тетрадных листов?
- Они разлинованы.
- Нет, их легко вырывать.
- Что ты там пишешь?
- "В полдень на старой набережной никого не было".
- Погоди, но ведь мы то были?
- Мы не в счёт.
Двое под ярким солнцем. Холодный воздух оставляет привкус соли на губах. Тёмная вода осеннего моря гулко булькает среди огромных валунов, из которых сложены волнорезы. Пахнет мокрой галькой, ржавым металлом старых катамаранов с закрытой лодочной станции и водорослями.
- Дай свою куртку.
Она скинула рюкзак, набросила сложенную вдвое ветровку на бетонный парапет и уселась сверху. Её спутник небрежно развалился на плоской скамье, деревянные доски которой уже почти растеряли свою краску, некогда жёлтого цвета, растрескались и, похоже, давно ожидали доступа к пенсионному фонду.
- Привал?
- Мне нужно написать письмо.
- Кому?
- Как тебе сказать...
Она посмотрела на пепельные облака, окаймлявшие горизонт.
- Дай-ка карандаш.
Мир умел говорить и только она научилась прочитывать сказанное, безуспешно пытаясь привить своё мастерство этому разгильдяю, который, похоже, вот-вот заснёт.
- Дело в том, что кто-то постоянно оставляет следы.
- Это и есть "мир"?
- Да. Все то, что мы находим в совершенно разных местах и в совершенно разных формах. Обрывки слов на полустёртой школьной доске. Граффити в катакомбах. Скомканные альбомные страницы. Надписи на стенах маркером или мелом на асфальте. Куски газетных статей под обоями в пустых квартирах. Это одна и та же повесть. Мне хочется разгадать её, если времени хватит.
- Бесполезное занятие...
Она улыбнулась.
- Болван.
В сонное шелестение волн диссонансом вторгались резкие крики чаек, охотившихся за мелкой серебристой рыбой неподалёку от каменного причала. Высокое бледное небо обнимало прибрежный город, застывший и неподвижный, почти покинутый, почти одинокий...

Обнажённая высь бешеного ветра. Стёкла и переборки. Пыльные стебли вялой травы сквозь узкие трещины в чёрном покрытии - бесконечность на бесконечность - вверху и внизу. И третья - лентой в моём сердце.
- Ты не сможешь этого пережить.
- Какая теперь разница...
- Сохрани хотя бы своё имя.
- Сохрани хотя бы мои воспоминания о тебе.
Когда всё равно между собой, замечаешь неровности посторонних объектов. Если ничто не отделяет значение от пустой страницы, а поцелуй - от кленового листа, то это верное свидетельство, что ты превратился в самую жестокую тварь, которая когда-либо существовала на земле.
- Шаг влево, вправо. Но тебя в любом случае не убьют.
- Знаю. Не то чтобы я перестал ценить жизнь.
- Ты перестал ценить смерть.
- Нет. Я перестал ценить.
Замкнутое пространство достаточно безумно для того, кто сорвался. Петляя по рецидивам повторяемых слов и заученных грамматических форм - обнаруживаешь тотальную фальшивость всего сообщаемого. Невыдуманного чрезвычайно мало. Невыдуманно, быть может, лишь существование.
- Увядшие цветы как символ нашей эпохи.
- Умение говорить языком поблекших форм...
- Неприкаянность оборванных лепестков дарует покой.
- Как и мы...
- На нас гадает вселенная.

Разрозненный свет извивался среди протекающих перегородок из рёбер одутловатого непонимания, бесцеремонно, с грубой порывистостью подвыпивших мирян жался к покрытой испариной коже, наделяя каждое из положений языка в полости испуганных ртов неискренним, шуршащим звучанием. Как только прекратилось подёргивание пульса, был исчерпан лимит романтики, исчерпан навсегда, опутан тяжёлыми маслянистыми металлическими цепями и погребён на дне десяти океанов десяти планет. Сквозь канонаду импульсов мелкой, как жидкая барабанная дробь, боли в истёртых до дыр висках прорывались неоплодотворённые мысли, взалкавшие права рождения, забытые временем, утопленные в сосудах с непролитыми слезами, желтизной кислого чая переплёскивавшихся всякий раз как предстояло растворить ещё одну порцию отвергнутых решений.

- Слушай, слушай [тишина, тишина]... битва началась! - открой глаза [свет бьёт сквозь ресницы].
- Это не по мне... всю свою жизнь [долгая? бессмысленная? ни к чему...] я проигрывал. Не хочу повторений.
- Долг не признаёт прошлого [ты должен!]. Долг не признаёт. Ты должен.
- Кто бы мог меня обязать? [блеск серебряных лезвий] - [припоминание].
- Сквозь и против - ты против. Мятежник. Опустоши своё сердце [оплеуха невыполненных обещаний].
- Но я люблю [s... i... l... e... n... c... e...]!
- Я люблю. Ты любишь. Он и она - любят. Любить всегда означает отставать и стоять в стороне. Мы все стоим в стороне [судороги объятий].
- [если говоришь, что пора уходить] значит... так оно и есть? [осень незаметна за беспокойными облаками]. Дыхание замирает в падении листьев. Шепот - глаза - губы. Только. Только это время. Только так я бы остался.
- Я разобью амфоры с ветром. Я разрешу тебе вырастить крылья.
- Я...
- Я люблю тебя...