Это цитата сообщения ketrikken Оригинальное сообщение

Аделаида -- красный оттенок лилового. По другим источникам, темно-синий. В 40-50-х годах XIX в. употреблялось в печати: встречается у Тургенева и Достоевского.
Адского пламени -- лиловый оттенок красного. Или перламутрово-красный. Или черный с красными разводами.
Бедра испуганной нимфы -- оттенок розового. Возможно, возникло в начале ХIХ века с появлением нового сорта роз. (Существует еще цвет "бедра нимфы". Это бледно-розовый, нимфа спокойна.) По другим сведениям, это был розовый с примесью охры. Таким цветом при императоре Павле красили подкладку военных мундиров. Но так как ткань для офицеров и солдат была разной по качеству, офицерский оттенок звался "бедром испуганной нимфы", а солдатский -- "ляжкой испуганной Машки".
Бланжевый, или планшевый (от фр. blanc -- белый), -- кремовый оттенок белого.
Блокитный -- сине-голубой.
Бусый -- темный голубо-серый или серо-голубой.
Вайдовый -- синий.
Вердепешевый -- желтый или розовый оттенок зеленого (похож на зеленый персик).
Винный -- желтовато-красный.
Влюбленной жабы -- зеленовато-серый.
Вощаный -- цвет воска, от желто-серого до янтарно-желтого.
Гавана -- серый с оттенком коричневого.
Гаити -- или розовый, или ярко-синий.
Гороховый -- серый или грязно-желтый.
Гортензия -- нежно-розовый.
Гридеперливый -- жемчужный оттенок серого.
Гусиного помета -- желто-зеленый с коричневым отливом.
Дети Эдуарда -- оттенок розового.
Дикий -- серый.
Жандарм -- оттенок голубого. Слово появилось в конце ХIХ в. благодаря цвету жандармской формы.
Жирафовый -- желто-коричневый.
Жонкилевый -- цвет нарцисса.
Зекрый -- темный, светло-синий, сизый.
Испуганной мыши -- оттенок серого.
Иудина дерева -- ярко-розовый.
Камелопардовый -- желтовато-коричневый.
КашУ -- синий, или ярко-красный, или табачный.
Кубовый -- синий, от названия растения куб (оно же -- индиго).
Куропаткины глаза -- светло-красный.
Лани (от названия животного) -- желтовато-коричневый.
Лягушки в обмороке -- светлый серо-зеленый.
Маджента -- ярко-красный.
Маренго -- черно-серый. Именно такого цвета были брюки Наполеона, который со своей армией в 1800-м разгромил австрийские войска в итальянском местечке Маренго.
Маркизы Помпадур -- оттенок розового.
Массака -- темно-красный с синим отливом.
Медвежий (он же медвежьего ушка) -- темно-каштановый оттенок коричневого.
Московского пожара -- похож на цвет давленой брусники.
Накаратовый -- оттенок красного, "жаркий".
Наваринского пламени с дымом (или дыма с пламенем) -- модный цвет сукна, который появился после победы русских над турками в Наваринской бухте в 1827-м.
Палевый -- розовато-бежевый оттенок желтого, от франц. paille -- "солома".
Парижской грязи -- грязно-коричневый цвет. Появилось после знакомства публики с очерками Луи-Себастиана Мерсье "Картины Парижа".
Парнасской розы -- оттенок розового с фиолетовым отливом.
Паука, замышляющего преступление, -- темный оттенок серого.
Последний вздох жако -- желто-рыжий. Возможно, потому, что перед смертью глаза попугая жако желтеют.
Плавый -- светло-желтый.
Прюнелевый -- оттенок черного, цвет спелой тутовой ягоды.
Пюсовый -- бурый, коричневый оттенок красного, цвет раздавленной блохи -- от французского puce -- "блоха". (Были также оттенки "блоха в обмороке", "блошиное брюшко" и -- врут, наверное, -- цвет "блохи в родильной горячке".)
Сизый -- цвет голубя, после просто синий.
Силковый -- голубой, васильковый.
Сине-алый -- темно-фиолетовый.
Синетный -- церковное слово, означающее "сплошь синий".
Синявый -- с синим отливом.
Смурый -- коричневый оттенок серого, грязно-серый.
Соловый -- серый. По этому цвету назван соловей.
Сольферино -- ярко-красный. Назван в честь битвы при Сольферино в австро-итало-французской войне.
Сомо -- розовато-желтый. Встречается в "Войне и мире".
Сюрприз дофина. Он же -- цвет детской неожиданности. По легенде в Париже принялись красить ткани в цвет обкаканных пеленок после того, как Мария Антуанетта продемонстрировала придворным своего только что рожденного двухчасового сына, который перед ними "оскандалился".
Танго -- оранжевый с коричневым оттенком.
Таусинный -- синий, от слова "павлин".
Фисташковый -- грязновато-зеленый.
Фрез -- цвет раздавленной земляники.
Шарлах -- ярко-красный.
Шмальтовый -- голубой, от названия краски, которую делали из толченого синего стекла (смальты).
Яхонтовый -- красный, фиолетовый или темно-голубой.

Это цитата сообщения Данте_Некто Оригинальное сообщение

Вообще, если говорить всю правду, то Ной не был вовсе никаким персонажем, но живым и настоящим мужиком, правда в наши дни в любой своей ипостаси он мало кого волнует.

Любить - так сильно, до дрожи в запястьях и головокружения - не кажется ли это странным? Нисколько. Любить - невозможное, невероятное - когда каждый следующий шаг по направлению-к растворяет этот мир, и все дороги подчиняются одному расстоянию - во времени. Мы живы там, где каждый момент - вселенная, но только - солнце захлебнулось в космическом сне - только если ты будешь помнить.

Я придумал этот мир.

Есть стены, косые прямоугольники солнечного света и тени от листьев.
На кухне есть стол, пара стульев, чайник, окно и клочок неба за ним.
Вещи, о которых нужно помнить, если хотя бы условился жить.

- Когда я тебя вижу, мне курить хочется.
- Осень...

Мне снилась темнота - просторное пустое помещение, погружённое во мрак. Напротив - широкое окно цельного стекла. За ним - ночь и пространство какой-то невыразимо глубокой и долгой зимы: во все стороны тянется поле, покрытое свалявшимся охристым снегом. Иссохлые острые обломки стеблей. Местами на поверхность проступает бурая грязь. Ржавая облачность с фиолетовыми пятнами тяжёлых облаков - закрывает что-то ещё, таящееся у горизонта. У края поля - свалка старых автомобилей - оторванные двери, сжёванные покрышки - машины как будто осели в притопившей их по краям плотной жиже и вмёрзли в грунт. Неожиданно начался сильный снегопад. На землю, набирая силу где-то в высоте, стали один за другим обрушиваться плотные, слипшиеся комки - куски мелких льдинок вперемешку с сырым снегом, достаточно тяжёлые и обладавшие скоростью, которой хватало чтобы сминать изъеденные коррозией крыши легковушек, вдавливая их в землю. Снег становился всё более густым, непроницаемым и было почему-то известно, что зима наступила везде, а мир потихоньку погибает.

Желание сказать.
- Я люблю разорванное и уничтоженное.
- Я люблю просто так.
Не могу вспомнить тебя.
Запас нашей молодости.
Расход слов - три сотни нейронов в минуту.
- Итак, ситуация вышла из под контроля.
- Нет, это не осенняя депрессия. Ты зонтик не забудь...
Я стою и смотрю вверх.
Бесцветное, продрогшее, мокрое существо.
Моё лицо теряет улыбки.
Молчание.
- Нет, это не... Ты всё же не забудь этот чёртов зонтик.

Провести линию - как угодно -
по тонкому слою пыли на книжной полке,
жестом в воздухе - линию плавного росчерка с острым надломом -
обмакнув палец в разлитый кофе, растирая рассыпанный пепел -
царапать поверхность
в соавторстве с миром, переставшим
иметь значение.

Состояние почти полного отсутствия эмоций переживается как внутреннее равновесие на нулевой точке или недвижимая глубина прозрачной воды. Или что-нибудь ещё в этом роде - без разницы. Из меня вышел бы неплохой статистик - им свойственно незаинтересованное наблюдение. Дурная привычка - безответственные комментарии с некоторой долей иронии. Есть знакомый человек, которого начинает трясти от моего излюбленного приёма - никогда не выражаться конкретно и всякий раз обнаруживать приверженность нескольким противоположным мнениям, а потом и полную лишённость последней. Возможно, дело в том, что я ни во что не верю и, о да, никого не люблю, не считая отношения к родителям и человеку, которого я бы действительно не хотел потерять. Остальное неважно - остальное в скобках. Люди - удивительные создания. Вероятно, их привязанность к условным вещам - то, чего я не пойму никогда. Различать - как устанавливать приоритеты. Фокусировка и резкость. Мы имеем возможность видеть потому, что нечто уже стало для нас ценным.

Тонкое
Сентиментальность
Ось
Полузаметно
Контур
света
В минуте до
и после
Оборвалось
Привидилось-приснилось
где-то

Над пустыми улицами - клочья
В серых сумерках - ветер

Моя роль - тёмное пальто и очки с каплями дождя на линзах, лёгкая помятость спросонья и рассеянный взгляд, запах сигаретного дыма, взъерошенные волосы и чёрный зонтик с изогнутой деревянной рукоятью. Моя роль - быть ещё слишком далеко отсюда.

Ведь это твоя лёгкость, не так ли? Я незаметно улыбаюсь. Здравствуй, Город. Жаль, ты неизлечим, хотя осень - неплохой антисептик. Лето скомкано и выброшено в урну. Я не требую себя у тебя. Продолжай сниться.

Страх становится чем-то очень плотным и осязаемым, когда наблюдаешь процесс собственного постепенного исчезновения из жизни других людей. "Максимум - из их справочников" (заткнись). Впрочем, не в страхе дело. Вообще ни в чём. Сегодня город всё так же наполнен дождём. Позывные порой глохнут.
"Использовать бы последнюю попытку и вымолить прощение, да?"
Ты думаешь, тебе станет легче?
Ты ошибаешься.

До первого дня осени. Вернусь. Время - это просто время.

В один из тех тоскливых дней вдруг станет ясно: всё, что ты делаешь - ты делаешь не потому, что есть какая-либо цель. Не потому, что тебе это приносит удовольствие или имеет смысл. А потому, что у тебя просто больше ничего не осталось.

Город старых домов, старых квартир, облезлых потолков и ржавых труб. Под проливным солнцем. Под проливным небом. Рвёшься на части. Если поворот бесконечен, значит, мы ходим по кругу. Под невыносимым солнцем. Под невыносимым небом. Битое стекло втравлено в кожу асфальтовых рек. Наступая неосторожно, нанося своему телу увечья. Человеческое "я" легко определить, посчитав сумму издержек упущенных возможностей. Паутинки ритмификаций в артистичной сутолоке выжигают глюонные татуировки на моих мыслях. Электр(онные истер)ички. Ну что мне с тобой ещё сделать? Поцеловать? Предать? Убить? Под всё тем же солнцем. Под всё тем же небом. Быть слишком близким к истине - балансировать у края платформы. Сигарета выкурена ровно наполовину. Быть слишком опасным - вежливо отвечать на вопросы, а сигарета - выкурена ровно на три четверти. Быть невообразимо скучным - не упасть под поезд, не избить любопытного идиота палкой, докурить сигарету. Под солнцем. Под небом.

Если когда-нибудь высохнет море и обратятся в пыль
километры городов из белого камня,
если когда-нибудь небо не захочет возвращать мою душу.
Синий мрамор с белыми прожилками.
Запах нагретого на солнце дерева.
Если когда-нибудь мне будет тебя не хватать -
что-то изменится.
Тишина как звук.
Как пронзительный визг.

Руки обвивают шею.
- Ты ведь будешь существовать?
Мы такие тёплые.
- Ты ведь будешь существовать хотя бы ещё чуть-чуть?
В воздухе плывут прозрачные облака.
- Ты ведь будешь?..
Балконная дверь нараспашку.
Небо цвета инея. И где-то далеко, почти у горизонта
промелькнуло изящное стекло серебряной брони. Чешуя и
причудливый гребень.
- Что это?
- Где?
Ветер мягко шевелил занавески.
- Неважно... показалось.
- Холодная всё-таки весна...

Это цитата сообщения Тошиа Оригинальное сообщение

Про акварель, сухие листья, воздух и тени

Мы разбросаем подушки по полу. Достанем старые альбомы, с пожелтевшими от времени страницами. Найдём где-нибудь акварель, пусть давно засохшую. Нальём себе по кружке горячего чая с мятой и бергамотом. Сядем на подушки и помолчим.
Будем вслушиваться: сначала в тишину пустой квартиры; затем в дыхание, своё, твоё; потом в стук сердца, своего, твоего; позже в мысли свои, чужие.
Я найду где-нибудь старую, пустую банку, налью в неё воды, опущу в неё кисточки. Мы будем следить за небольшими пузырьками воздуха, которые будут подниматься от них.
Мне сложно сказать чем будешь занят ты, но я точно знаю, отчётливо вижу, как я пододвину к себе альбом, сяду "по-турецки", долго, придирчиво буду изучать краски, в конце концов выберу золотистую охру и проведу на листе линию. Одну, вторую. Я не умею рисовать, мы оба это знаем, но никогда не произнесём это в слух. Не умею, и никогда не умела. Но я буду старательно выводить линии, разной толщены, разных размеров - это будет мёртвый лист. В крайнем случае, что-то на него похожее. Ты улыбнёшься. Я улыбнусь в ответ. Потом я скажу что-то глупое и мы начнём смеяться.
Звонкий, заразительный смех разрушит стереотипы, сотрёт с лица земли грусть, уничтожит обиды и разочарования. Он будет уходить в мир, через прикрытые тюлью окна. Он наполнит нас целиком, пропитает собою воздух. И только после этого мы начнём говорить, яро спорить, продолжать смеяться, шутить, напевать какие-то давно забытые песенки. Темы, которые мы будем затрагивать будут сменяться с поразительной лёгкостью и быстротой, это всё будет не важно. Мы перестанем замечать, что что-то рисуем, кисть станет продолжением руки. Сложим рядом несколько альбомных листов и будем рисовать одну большую картину. Я обязательно перепачкаюсь в краске. Я себя знаю. Меня к краскам подпускать нельзя.
Мы натворим что-нибудь удивительное! Нарассказываем друг другу множество различных сказок о Времени, Вечности, бесконечности, тумбочках, мёртвых листьях, свете, воздухе, ветре!
А закончится всё это театром теней в лучах умирающего дня.

Шорох бумаги. Ручка выводит строки, гулко постукивая по твёрдой поверхности стола.
- Как бы ты не изменял себя, ты не станешь лучше.
Я смотрю в окно. Там дождь. Уже вторую неделю. Уже почти всегда.
- Этим летом небо проливает много слёз. По всем ушедшим.
Ты сидишь и что-то пишешь. Свет настольной лампы мягко обнимает тебя за плечи, отражается
в стёклах очков, скрывая глаза.
- Линии бесконечной воды. Как бесконечность жизни.
Приоткрываю окно. Шелест барабанящих по листве капель. Чёрная земля и лужи.
- Старость может наступить в один из таких дней. Когда вдруг понимаешь, что от тебя почти
ничего не осталось.
На секунду ты оглядываешься на меня, сморщив нос.
- Или когда начинаешь вот так рассуждать.
Устраиваюсь на подоконнике. Рядом стоит чашка с чаем. Прижавшись виском к белому
пластику рамы, я наблюдаю как скользят отразившиеся в чае облака.
- Сначала появляются вещи без предназначения. Потом - лица без имён. И конечно же
появится телефон, который никогда не звонит.
- Угу. И компакт-диск, который никогда не играет, а ещё ты переходишь на dial-up.
- Постареть - это ещё не значит рехнуться.
Пространство комнаты. Пространство улицы. Осколки времени незримы.
- Ещё чуть-чуть и я привыкну к этому циклону. Ещё чуть-чуть.
Ты откладываешь ручку и выключаешь свет. Потом поднимаешься и, достав из шкафа
серый плащ и зонтик, идёшь к двери. На выходе чуть медлишь.
- Не знаешь, куда все подевались? Куда все исчезли?
Качаешь головой. Я не вижу твоего лица, но чувствую, что сейчас ты грустно улыбаешься.
- Куда они ушли?
- Не спрашивай. Ты ведь знаешь, я не могу тебе ответить. Я одна из них.
Дверь щёлкает замком.

- Неужели смерть - это всё на что ты способен?
- Нет. Ещё я способен умереть за другого.
(где то, ради чего ты живёшь? где то, что может заставить тебя не смиряться с потерями?)
- Порой мне кажется, что грани окружающего пространства превратились в лезвия.
- Порой тебе больно существовать.
(но ведь твоя боль никого не волнует)
- Мир создаёт столько бессмысленных вещей. Например, меня.
- Это называется кризисом перепроизводства.
(помимо того, что ты видишь, всегда есть нечто ещё)
- Взросление наступает тогда, когда начинаешь любить тех, кто любви не достоин.
- Потому, что любовь преступает черту.
(когда мы лишимся границ, мы лишимся милосердия)