Реальность устанет быстрее тебя. Я отлежусь, накоплю сил, замотаю запястья бинтами, разрывая полоски на части и затягивая зубами узлы, я ничего не возьму с собой - только чистоту ярости, образ и собственное умение терять рассудок и страх. Перед ними не будет возникать даже моих отражений. Управление системой зла в пределе совершенства требует только желания того, чтобы что-то перестало существовать, и уже потом - взмах рукой будет рождать изящную смерть, почти как мелодия, звучащая под тканью осязаемых пустот. Я знаю, что утрачу. Я оставил себя. Но ты всегда можешь сказать.

Ты не звонишь мне, не пишешь мне...
Я здесь по-прежнему и не могу оставить это место, эти стены, серый день и холодный свет синего снега - за окном метёт, там слишком ярко и размыто днём, а вечерами - тусклый рыжий отблеск фонарей вдалеке, у тропинки, уходящей в темноту зимних поворотов - в один такой вечер - как будто недавно - ты ушла, ветер рвал провода на столбах, швырялся осколками ледяной крошки, завывая в оконные щели. Я стоял у окна, вечно простуженный и лохматый, я стоял и пальцы отчаянно мёрзли, а чай медленно остывал, пар робко поднимался над краем чашки и его сразу сносило в пустоту комнат постоянными сквозняками.

Ты не звонишь мне, не пишешь, я кашляю и складываю на груди руки, пытаясь согреться, вжимаю подбородок в ключицы так, что высокое горло свитера закрывает переносицу - и я чувствую в этом пространстве - моё дыхание почти не греет.

Потом я сажусь за исцарапанный стол, пододвигаю к себе стопку мятых листков и одну за другой, с самого начала, перечитываю все строчки - уже не понимая их смысла, но ясно помня, что тогда был за день - когда я впервые разворачивал твои письма - весной или осенью, в вечной неопределённости межсезонья, как будто только тогда ты чувствовала свободу дышать и говорить - и были дни с проблесками солнца, прозрачным небом и тонкими текстурами облаков, светившихся изнутри мягким золотом - я не осознаю смысла, просто потому, что больно - я слежу за изгибами почерка и думаю о биении твоего сердца, о том, что, может быть, ты поправляла быстрым движением выбившуюся прядку волос и иногда прикусывала нижнюю губу, когда не знала о чём больше писать.

Исчезая за поворотом на весну, ты позволяла бушующим метелям стирать твои очертания и очертания оставляемого дома с холодными комнатами и неизбежно больным мной - с каждым шагом, не в состоянии, не умея быть одинокой.

я давно не задаю себе вопросов о смысле и целях, я уже очень давно ненавижу философию, хотя для этого мне пришлось потратить на неё около пяти лет. может быть, я непростительно быстро забываю прежних учителей, но у меня нет сил на формальные чувства.

Мы обращались в непредсказуемость, мы сами не знали что нам делать друг с другом, позволяя неутоляемому теплу заполнять наши души, соприкасаясь сквозь и почти не веря в ситуации, границы вещей, хитросплетения привязанностей и какое-то будущее, которое наступит, но всегда потом, необязательно и без опасности отменить испытываемое здесь, сейчас. Мы обращались друг к другу, но никогда не сближались до конца, как будто веря, что лишь так будем влюблёнными, разделяя неисполнимость словами искренних и нежных чувств, обнаруживая что-то такое, для чего и существуют вообще время, история, жизнь.

шар ослепительной плазмы свернулся раскалённым сердцем - я чувствую как время превращается в дрожащее марево, я чувствую его ток, становление пространством, вещами и снегом, падающим и падающим на засыпающий город, в котором сны приходят быстрее реальности, а ночь - это просто другое понимание дня. я чувствую себя неограниченно близким к узникам замкнутых квартир, рыцарям утраченных королевств, запутавшихся в северных сияниях своих многочисленных историй.

звук шагов в отдалении. раз, два, три. день и день уходящий, а руки теплеют. раз, два. мне необходимо и нужно - затуманенное прошлое, отблески фиолетовых солнц февральскими вечерами, космос. счастье - просто. обнаружить себя в другом месте, забыв. потом - проснуться, пусть дождь барабанит по черепице крыш, а воздух - пряный и серые облака. старая чугунная кровать, скрипучие пружины, утопать в мягких одеялах. пол из грубого дерева. запах соснового леса. каминная труба, тёплая глина. чёрный горячий кофе, смотреть на стёкла, вода, вода, вода. закрыть глаза снова, снова сон. летние тропинки, тень, свет - на лице, сквозь ветви и листья. полуденный зной. и вы. и вы. спутанные волосы пшеничного цвета, берег рек, устье и залив. камни, шум прибоя. поле. целовать прощание. люблю и скоро ветер будет разносить белый пух - стрелки часов, звезды. обратный ход, возвышаются замки, мы не помним всего, что было преградой. путанная жизнь, вне определённого. следуя случайным приметам чужих поколений.

Scarborough fair.

я стучу стопкой бумаг о стол, выравния края, откладываю её в сторону.
чиркаю спичкой о коробок, вновь зажигая потухшую во рту сигарету.
пепел на брюках, на столе, пепел - везде. стараюсь не обращать внимания.
стараюсь привыкнуть к тому, к чему привыкать нельзя и не следует.
некоторое время смотрю на мигающий значок доставленного сообщения. пару затяжек.
телефон сигналит и уходит в глубокий аккумуляторный сон. снимаю пиджак.
вешаю его на спинку пластикового кресла, расслабляю узел галстука. я скорее
убиваю необходимость, я скорее всего очень терпеливо отказываюсь от того, что требует крови,
может быть, непрощений, может быть, забвения. я делаю пару глотков сухого красного из жёлтого
заляпанного стакана. закрываю глаза, чувствую кислый привкус на языке. затягиваюсь. но всё же.
смотрю на свои руки, подношу их к лицу, медленно провожу кончиками пальцев по щекам. но всё же.
оборачиваюсь к окну и раздвигаю белые полоски жалюзи. почти красный свет заходящего солнца
воспаляет царивший в комнате сумрак. это лето. это тлеющее состояние постоянной гибели. жара,
удушье, грязные пабы и тошнотворные забегаловки. вот и весь мир, который я для себя открыл.
ничего больше. о каком будущем вы говорите, когда оно уже здесь - безмерно и постоянно.
можно симпатизировать, можно говорить. можно даже верить в то, что слова были правдой, что вдруг
случится потаённое, страстно желаемое и мы вдруг очнёмся по ту сторону всех этих стёкол, мониторов,
закрытых дверей, ксероксов, разряженных телефонов, недолюбовей и будет уже иначе, уже по-другому,
но всё вполне определённо на данный момент - чёрная вьюга одиночества и люди, за которых пытаюсь
держаться. первое февраля.

Мы бессильны
В бескрайних
В тёмнопутанной стали чудес
Среди слов опустело-печальных
Переливами ливней и без
Взглядом комканных график
и на точках чувствительных линий
Бесконечность отточена смирно мечами
Те - остывшие, тот - опротивел.
Но
Прорваться идти
Сквозь ряды никогда-обещаний.

Наш род странным, невероятным образом приуготовлен к неумению
существовать внутри тех границ, хранить которые обязан по собственной природе.

честно? честно... быть честным. пространство жизни - больше ли, меньше ли. кажется, я разучился объяснять себе самому, что всё кончено, но это не волнует теперь, это не волнует тишину, небеса, пустыни, дорогу и попутный ветер. слово ли, молчание ли - без разницы, ты просто не понимаешь ещё, на что я способен, ты даже не представляешь как я могу говорить - для тебя.

я люблю усложнять, постоянно забывая известное, я люблю ненавидеть, полагая право на жизнь - иначе остались бы вы, достойные моей ненависти, или умерли бы также легко, как и я?

пожалуй, главным препятствием между тобой и мной является то, что оставшиеся существа - это уже не совсем ты и уже не совсем я, но миллионные, миллиардные высохшие кожи, сброшенные под ноги постоянно наступающей весне - знаешь, времена года - они всегда одни и те же, просто чуть ближе или чуть дальше - одна и та же единственная осень или зима или лето.

ты записала в свои враги смерть, я записываю жизнь, но мы делим одну мечту на двоих - умереть и воскреснуть.

какое мне, право, дело до гибели ваших систем - умирают ваши рабы, и если после не остаётся ничего - вините только себя, а у меня идёт дождь, есть тепло и холод, который можно уничтожать.

время покажет, но никто не увидит.

копья, клинки ломали, с хрустом в хребты, об пальцы полоскали ветры лезвий и страстно кровь проливали, щедро питая землю, пустыню обратив в цветущие сады, но самое громкое - крик о пустоте, вопрос о пустоте, стон слишком-ещё рассудка, слишком-всегда отстранены - мы, те, кто таков. жить иначе, жить по-другому, но за спиной постоянно вырастают эти проклятые тени, я обращаюсь к ним безудержно, всё существо разворачивая к прошлому, взывая к сейчас, проваливаясь в слой за слоем твоей недоступности, постоянной, невероятной нужды тебя, задыхаясь в степени смерти за взгляд, резко, бескомпромиссно, тысячи тысяч - звёзд, экваторов, территорий неизвестности пересекая, сматывая грани понятного, в бездне одних и тех же правд, в которые с каждой секундой верится всё меньше - рукояти мечей звенят о ножны, но не закончено, не завершено. я не в силах, не в состоянии отвыкнуть о тебя.

утром я стою на перекрёстке и смотрю на бледное солнце почти у горизонта. над темнеющими очертаниями домов быстро движутся сизые вихрастые облака, перекрывая слабые лучи январского восхода. руки в карманах, голова плотно замотана в капюшон так, что остаётся только небольшой овал, из которого торчат очки, нос и сигарета. ветер порывами в спину, но она укрыта рюкзаком, поэтому всё в порядке, я пока что на ногах. под подошвами - жидкий лёд и хруст реагентов, гранитной крошки, может быть, соли - падение невозможно. но перекрёсток не первый в своём роде - кто знает сколько ещё их будет. я долго и неотрывно вглядываюсь в далёкие, высветленные пространством улицы. одно ли и то же? был или нет? мне очень хочется верить, что я хотя бы иду, что это и есть жизнь. чья-то рука протянула мне пластиковый стаканчик с чаем - он остервенело дымился, усиленно завариваясь - насколько это вообще доступно бумажным пакетикам. рядом ухмылялся незнакомец - морщинистое небритое лицо, светлые глаза, тёплое драповое пальто и серо-бежевое кашне, странным образом обмотанное вокруг шеи. я пробормотал слова благодарности и неловко ухватился за более-менее холодный ободок сверху. словно из воздуха, человек тут же извлёк второй точно такой же стаканчик - уже для себя. я повернулся к дороге и стал молча прихлёбывать чай. на перевалочных пунктах попадались странные существа - из малоизвестных временных промежутков и мест мира - не очень любившие распросы. здесь возможны только самые простые действия или слова, а лучше - так вообще обходиться без последних. бессмысленно спрашивать имя, откуда ты и куда ты идёшь, потому что ни один путник не знает полностью, да это и неважно. и мы расстанемся навсегда. иногда я думаю, что эти простые чувства, возникающие пока мы здесь - это и есть самое важное для нам подобных, и что быть искренним здесь и сейчас, безусловно и полностью в каждый момент, безотносительно к тому, что будет потом - такова природа любви, которой можно научиться, но не той, которую ищут - иначе мы так бы и не сделали (каждый-своего) первого шага.

- он буйный.
- неизлечим.
- пристрелить.

Когда у меня болит горло, я, хренов великий гений-аутист, становлюсь неприятен в общении. Ещё менее любезен я бываю, если рядом нет никого, чьи страдания наглядно и ощутимо бы превосходили мои собственные. Моя гнилая карма обрекает окружающих как минимум на зуд в конечностях по поводу сломать пару крепких табуреток об мое присутствие - и в итоге всем сразу становится очень плохо и тоскливо, а особенно чувствительные особы впадают в депрессию и заводят готичные дневники с никами типа "всё, пиздец". Впрочем, с последним тезисом я согласен с рождения, мир явно не задался: в нём слишком много изъянов - от моей простуды до отсыревших боеголовок на Кубе.

В первую очередь исчезнут люди. Шкафы, парты, корешки книг, высокие окна до потолка - стёкла в огромных деревянных рамах - потемневшее от старости дерево с чешуйками высохшей краски. Если, исхитрившись, открыть такое окно (дрожащее, тихо позвякивающее), медленно отвести его в сторону, попутно смахивая пыль и паутину, то ты увидишь - ты увидишь весну первого года своей жизни, весну последнего года - и время будет медленно оседать на землю, как пепел и снег - всех зим, всех не_пробуждений.

Знаешь что…
Нет, ты послушай, послушай…

И тишина не была тишиной – шелест листьев, ветер…

Послушай, послушай – ты переворачиваешься на живот,
прижимаешь ухо к нагретой солнцем земле и замираешь.

Бьётся? Бьётся…

А каково это – рождать из себя и хоронить в себе?
Каково это – видеть как ты появляешься на свет, а затем исчезаешь?

Ты приподнимаешься и вопросительно смотришь на меня.
Я усмехаюсь и осторожно снимаю прилипшую к твоей щеке травинку.

Разве это – справедливо?
Разве так… нужно?

На восток медленно ползли облака.
Высоко...

Нужно?
Когда ты рядом – невозможно совершенно ничего утверждать, потому что хочется хотя бы не врать.

Крылья. Цвет чёрный, цвет белый. Неопределённость или иное? Момент или вечность?
Впрочем, кому легче от того, что в обоих вариантах истина на стороне ушедших.

Нет, ты послушай…

Взрывы выворачивают землю, а ещё к чертям собачьим лопаются перепонки в ушах и они глохнут –
вы больше ни-ког-да…
Трава на холме липкая от крови и кажется, что земля шевелится – ещё живы, ещё не трупы.

Осколки становятся плотью.

Обещания нужно выполнять.
Мечтам свойственно сбываться.

И никогда, никогда не проси войны.

а может быть, мы просто не помним самих себя?
здесь этого уже мало - бросаться на стены, бить стёкла, царапаться с облаками.

помни, каждый.

а может быть, я просто выкурил себя до последней клетки, наполнившись смолой
и чувством ускользающего времени, а "ничего" - это только ничего, не больше?

помни, каждый, ты снова откроешь глаза, когда их уже не будет.
и что же тогда?

может быть, обломки - это моя жизнь? очень особенная, уникально так разрушенная.
как насчёт того, что не было сказано ни одного нужного слова?

Это цитата сообщения lj_thainen Оригинальное сообщение

Hочь. Hа yлице стоят два человека.
-- Чемy вы yлыбаетесь? -- спpашивает один дpyгого.
-- Да вот, любyюсь Лyной.
-- Чем любyетесь?
-- Лyной, -- человек показывает на Лyнy пальцем, но его собеседник даже не поднимает головы.
-- Какой Лyной? -- спpашивает он.
-- Да вот же она, -- yдивляется человек, -- пpямо пеpед вами, желтая такая.
-- Желтая?! О Боже. Hадо комy-нибyдь pассказать.
Чеpез полчаса вокpyг человека собиpается толпа.
-- Учитель, pасскажи нам о Лyне, -- pобко пpосит делегат от толпы.
-- Какого лешего тyт pассказывать? -- гоpячится человек.--
Поднимите головы и все yвидите сами.
Кто-то, не отpывая от человека пpеданных глаз, тоpопливо пишет в своем блокноте: "Стоит лишь поднять головy -- и взоpy откpоется Лyна, желтый кpyг на фоне чеpного неба..."
-- Ты чего это пишешь? -- настоpоженно спpашивает человек.
-- Кто-то должен сохpанить yчение для потомков, а если не я, то кто?
-- Какое, в задницy, yчение?! ПРОСТО ПОДЫМИ ГОЛОВУ!!!
"Поднять головy -- не сложно, а пpосто..." -- вновь начинает стpочить новоявленный евангелист, но человек бьет его снизy кyлаком в подбоpодок и пеpед глазами пишyщего мелькает желтое пятно.
-- Что это было, Учитель???
-- Лyна.
-- Боже, я yвидел Лyнy. Я yвидел Лyнy! Лyнy!!!
-- Он yвидел Лyнy, -- волнyется толпа и начинает водить вокpyг потиpающего подбоpодок лyновидца хоpовод.
Человек, междy тем, машет на все это дело pyкой и yходит пpочь, любyясь полнолyнием.
Чеpез две тысячи лет кто-то читает лyнное евангелие и тяжело вздыхает: "А толкy-то, -- дyмает он. -- В те вpемена Учитель был pядом и всегда мог дать тебе по зyбам в нyжный момент.
Hекотоpые, пpавда, yтвеpждают, что одной книги достаточно и что они собственными глазами видят Лyнy каждyю ночь, но комy можно веpить в наше вpемя? А, может, и вообще -- сказки все это, вот чего я вам скажy..."

http://thainen.livejournal.com/126283.html

Это цитата сообщения Gatekeeper Оригинальное сообщение

Когда в очередной раз тебе захочется порассуждать на тему "а в чем смысл жизни?" вспомни о тех, кто откопал свой томагавк и стал на тропу войны. Далеко не все из них достигли чего хотели, но они хотя бы рискнули.

То же самое небо за окном.
Дождь царапает стёкла.
И рассекает ваши руки,
ваши
протянутые
руки.

ты окунаешь мягкую пушистую кисть в глиняное блюдце, наполненное изумрудной, и, прикусив губу, сосредоточенно водишь тяжелеющую от краски беличью шёрстку по часовой стрелке. я валяюсь рядом на полу, тыкаю пальцем куда-то в невидимое небо и несу бред насчёт искусства в целом и рисования в частности, засыпая свитер пеплом, чихая и каждую удобную минуту прикладываясь к термосу с чаем, естественно жутко обжигаясь. ты изредка поглядываешь на творимую моим присутствием сумятицу, продолжая наблюдать как капли зелёного медленно набухают на заострившемся кончике кисти, потом срываются вниз и исчезают, сливаясь с непрозрачной густотой остальной краски. я тем временем добираюсь до большого листа тонкой белой бумаги и едва не устраиваю пожар, спалив случайно выпавшей изо рта сигаретой изрядную часть художественного пространства. ты, термос и чай (горячий, чёрт побери!) останавливают мои безрассудства, уничтожая остатки творческой поверхности. ты называешь меня дураком. я говорю, что это флешмоб. ты говоришь, что я нихрена не понимаю во флешмобах и облизываешь кисть. я говорю, что это яд. ты смеёшься, а я боюсь, что не смогу объяснить врачам, а также следственной группе почему у трупа зелёный язык. ты заявляешь, что я виновник подохшего вдохновения и осуждаюсь быть полем. я поднимаю левую бровь. ко мне на четвереньках быстро приближается измазанное гуашью существо. полем? я паникую. травка по весне и всё такое??

Это цитата сообщения Hisoka Оригинальное сообщение

когда на душе камень, я ищу новых путей.
дорога - будь то серая асфальтная лента, будь то железные шпалы или бесконечный песочный пляж, ведут нас туда, куда ведет сердце.
пусть небо серое, и идет дождь, а на дорогах грязь и слякоть, там, куда мы добираемся так редко, будет рассказана новая история.
бери же меня за руку. веди туда, куда зовет нас неведомый волчий зов. позволь мне слушать стук колес, смотреть в грязное окно электрички на заводские районы Москвы, провожая их тоскливым взглядом..
улыбайтесь, друзья мои, коли вы всё еще со мной.
и даже если вы в дурном нраве, и город не мил сердцу, всё равно улыбайтесь. потому что мы видели новое, другое, немножко своё, немножкое чужое, немножко пусть даже потустороннее, оно останется теперь с нами. навсегда. и когда-нибудь, двадцать лет спустя, вы проедете мимо и вспомните, где были мы, и скажете: "да, там мы были вместе, и как же здорово это было тогда"