Для них я любая - хорошая. Они не знают с кем я, где я. Куда хожу и где могу остаться. Фраза "я с девочками" работает как успокоительное, не одна. Они любят так, как никто и никогда. Даже если я не оправдываю надежд, даже если делаю глупости и ошибки. Они ждут меня всегда, всегда спрашивают и неизменно все с такой же теплотой целуют меня, уставшую, замученную, не выспавшуюся. Они терпят мои порой дерзкие ответы, мои незвонки и мои провалы. Они всегда хотят меня видеть, они по мне скучают, они - мой плот. И я боюсь за них, каждый раз боюсь...
Они не знают и половины того, что со мной происходит, не имеют понятия об именах моих мальчиков, бывших, будущих, настоящих. Но они хотят, чтобы я была счастлива. Каждый по-своему.
Они - мои родители.
И я их очень люблю...слишком, чтобы не осознавать, сколько я для них стою.
А я не стою. Для них я - бесценна.
Только оказавшись дома можешь понять, насколько любишь приезжать. Неожиданно. Услышав в трубке "я соскучился/лась".
Я ненавижу поезда. Но каждый раз еду...
Потому что я очень их люблю...маму и папу...
Много мыслей. Поезд - место, где обнажается все то, что так усердно пряталось, запихвалось в закрома, посыпалось пеплом. Устаешь думать, но с упорством избалованного ребенка все продолжаешь и продолжаешь насиловать мозг.
Ты не думаешь о том, как сдать госы, как поехать в питер, когда успеть слетать в командировку и получить законную зарплату, которая позволит обновления в гардеробе и летний отдых. Твои мысли остались там, в орле, разделившись пополам. За и против. И ты прекрасно знаешь, что выдержишь свое "против", даже если будешь морально истязать себя этим "за". Оно ведь неправильно и неверно. Ты знаешь это. Без советов, без подсказок и шпор. Ты - умная дура, которая все знает наперед. Чувствует. Которая научилась держать волю до конца в кулаке. И ужасно ненавидит свое такое умение.
Симпатичный мальчик, но на лбу так и написано "Титова, он такой же с*ка, как ты сама!"
Третью неделю наблюдаю со стороны. Его и хочется только потому, что горит эта надпись. Не на долго, так, поиграться.
летние любовники, как их снимал бы лайн или уинтерботтом
брови, пух над губой и ямку между ключиц заливает потом
жареный воздух, пляшущий над капотом
старого кадиллака, которому много вытерпеть довелось
она движется медленно, чуть касаясь губами его лица
самой кромки густых волос
послеполуденный сытый зной, раскаленный хром, отдаленный ребячий гогот
тротуары, влажные от плавленого гудрона и палых ягод
кошки щурят глаза, ищут тень, где они прилягут
завтра у нее самолет
и они расстаются на год
видит бог, они просто делают все, что могут
тише, детка, а то нас копы найдут
или миссис салливан, что похлеще
море спит, но у пирса всхлипывает и плещет
младшие братья спят, и у них ресницы во сне трепещут
ты ведь будешь скучать по мне, детка, когда упакуешь вещи
когда будешь глядеть из иллюминатора, там, в ночи...
- замолчи, замолчи.
пожалуйста, замолчи.
Не торопитесь сближаться, не торопитесь влюбляться, не торопитесь отвергать, не торопитесь уходить. В спешке вы можете проворонить любовь, приняв ее за случайный эпизод в своей биографии.
Ты проводишь с ним вечер пятницы, субботы и полдня воскресенья. И только сейчас понимаешь, что тебе нравится его спина в веснушках и глаза синие, улыбка нравится. Но как-то все равно не так...
И ты знаешь, почему.
Потому что боишься. Страшно боишься повторения.
И страх твой оправдывается. Он исчезает.
Минус один.
В итоге - ноль.
Внутри - минус двести по Цельсию.
Сидишь. Видишь входящее...и понеслось.
"У меня твой зонт".
Зонт? Тот самый?...И ты заранее знаешь, зачем тебе это пишется, в голове проясняется логическая цепочка, все сразу встает на свои места. Уехал...
И ужасно не хочется идти в ту квартиру, встречаться с человеком, которого видеть совершенно не хочется, вообще туда не хочется. Совсем.
"Заберу при любом удобном случае..."
И ты четко представляешь картину "-Отдай ей. - Ага, хорошо".
Не называя имен. Не вспоминая. Как и нужно. Так правда нужно, жаль только, что так и не сумели наладить нормальную связь. Без намеков, без эксцессов, просто связь, хотя бы электронную. Чужие, совершенно чужие, глупо... А ведь когда-то сходили с ума.
Ты давно не думаешь о том, как могло бы быть. Живя в одном городе тебе никогда не попадается на пути. К лучшему. Забудется.
Просыпаясь, тебе ударяет в голову совершенно другой человек. Новый, совершенно новый. И тебе хочется попробовать. Хотя бы приблизиться, но не получается, совсем не получается.
И твое недавнее воодушевление переходит в состояние апатии и полного пессимизма.
город внутри меня - серый камень,
блики в холодных окнах,
каркас из стали,
небо начнет сереть.
у тебя внутри - плотный кокон
текста:не убрать ничего,
не вставить -
ни половину, ни даже треть.
это как написать - и скомкать,
рисовать, а потом стереть:
когда что-то приносит радость и увлекает,
знать как скоро все здесь меня достанет
и будет злить. и перестанет греть.
а поэтому лучше не трогать тебя руками,
у меня внутри город - там серый камень,
блики в холодных окнах,
очках,
траве
воздух туманно-бел,
хрупкий каркас из стали,
яркие курточки кажутся лоскутками,
синие карты дорог на
примере вен -
схема проезда моя к тебе,
Дети уходят из города
к чертовой матери.
Дети уходят из города каждый март.
Бросив дома с компьютерами, кроватями,
в ранцы закинув Диккенсов и Дюма.
Будто всегда не хватало колючек и кочек им,
дети крадутся оврагами,
прут сквозь лес,
пишут родителям письма кошмарным почерком
на промокашках, вымазанных в земле.
Пишет Виталик:
«Ваши манипуляции,
ваши амбиции, акции напоказ
можете сунуть в...
я решил податься
в вольные пастухи.
Не вернусь. Пока».
Пишет Кристина:
«Сами учитесь пакостям,
сами играйте в свой сериальный мир.
Стану гадалкой, ведьмой, буду шептать костям
тайны чужие, травы в котле томить».
Пишет Вадим:
«Сами любуйтесь закатом
с мостиков города.
Я же уйду за борт.
Буду бродячим уличным музыкантом.
Нашел учителя флейты:
играет, как бог».
Взрослые
дорожат бетонными сотами,
бредят дедлайнами, спят, считают рубли.
Дети уходят из города.
В марте.
Сотнями.
Ни одного сбежавшего
не нашли.
От переизбытка мыслей я открыла старые, заблокированные альбомы...
И нашла те фотки.
Красивый же, чертовски красивый был. И есть, наверное.
Мне нравилось сходить по нему с ума, не спать ночами, отправлять его по аське умываться, слушать, как он жалуется на казарму и невозможность быть нормальным для меня парнем.
А мне нравилось, что он прибегал не на долго, даже если не мог, рубашки его мятые нравились.
И руки нравились очень.
И глаза.
Нет, не так. Он нравился весь, до кончиков волос с промелькивающей сединой. Его хотелось поглотить в себя, чтобы всегда был.
Одномоментно его не стало, но остались фотографии. Осталась память о чувствах.
Они были прекрасны, правда. Я любила его.
Очень.