Конференция прошла удачно, в смысле как всегда.

Я, как всегда, явилась ровно на свое выступление, 45 минут бегала по стенам, после чего мгновенно свинтила домой через книжный магазин. Аудитория, отсидевшая перед этим на чем только было возможно, включая пленарное заседание, реагировала опять-таки как обычно: разинув рот.

За десять лет я научилась различать выражения разинутых ртов. Они меня уже не обманут.

Это цитата сообщения Теймураз Оригинальное сообщение

Посадили хомячка в клеточку,

В ней подушечка и опилочки,

Только нет у хомячка девочки,

Но есть кормушечка и поилочка.

Очень грустно хомячку жить без подружечкии,

Очень грустно хомячку да без милочки

И не радует его ни подушечка,

Ни кормушечка, ни поилочка.

Подарили хомячочку подружечку,

Очень беленькую и пушистенькую.

А подружечка изгрызла подушечку

И закакала поилочку чистенькую.

Стало жалко хомячку той подушечки,

А особенно-то жалко поилочки,

Темной ноченькой загрыз он подружечку,

Закопал пушистый трупик в опилочки.

А наутро загрустил-запечалился,

По своей пушистой беленькой деточке,

Он кормушечку сломал от отчаянья

И повесился на прутике клеточки.

Жаль его и жаль хомячку-блондиночку,

Вышла сказочка плохая-противная...

А хомяк - он тупая скотиночка,

Да к тому же еще агрессивная.


*а если хоть одна заразо хрюкнет, что боян - то отпишусь!

Нет таких слов в языке, чтобы передать, как я ненавижу телевизор.

Надя сидела и подсчитывала свои доходы. Доходы получались ничего себе, но какие-то виртуальные. Часть еще только ожидалась, другую часть еще предстояло отработать. Кроме того, платили ей в евро, а продавать валюту ей казалось святотатством – Надино сознание сформировалось в 90-е годы, когда слово «рубль» считалось бранным. В этом было и практическое преимущество – заработанные деньги оставались с ней надолго по той простой причине, что не имели хождения.

В этом месяце выходило 400, для января совсем недурно. Надя сильно зависела от календаря. Январь – мертвый месяц, как и август. Начиная с марта был конвейер, с сентября то же самое. Надя ненавидела свою работу. Десять тысяч лежали на балконе под ковриком, через пару месяцев вырисовывалась одиннадцатая. Надя мечтала дать дочери образование, лучше – за границей. Она закрыла блокнот, где все записи были зашифрованы (мало ли что) и пошла посмотреть на дочь. Дочь уже проснулась и таращила глазки. Надя взяла ее на руки.

В прихожей хлопнула дверь. Надя вскинулась, но было поздно, муж ушел на работу. Не догнать. Опять проворонила, не успела попросить денег. Те, что он дал позавчера, кончились быстро – Надя купила телефонную карточку и заплатила в парке за паровозик. На книжку уже не хватило, и Надя с горя на оставшиеся деньги купила пива и креветок. Теперь у нее не было ни гроша. А она-то собиралась … Короче, планы были – раз уж такое счастье, что в этот день нет клиентов.

Она частенько так и сидела дома весь день, денег не было даже на метро. Не продавать же сто евро ради того, чтобы проехаться на метро? Позавчера муж дал ей триста рублей. А в предыдущий раз вообще сто, десятками. Наскреб по карманам, в бумажнике были только тысячные купюры.

Надя вспомнила, как устроилась преподавать на курсы, два дня в неделю, просто чтобы иметь какие-то свои рубли. Золотое было времечко. Кремы покупала. Один раз даже сходила с подругой в ресторан. В книжный магазин – вообще каждый день. Жалко, что курсы закрылись.

Надя вообще-то была красивая, от мужиков отбою не было. В рестораны ее приглашали. Как-то ужинала с одним – он ей понравился, хорошее лицо, хорошая улыбка, и ерунду не молол. Назаказывал всякого. А потом вышел в туалет. Надю как ошпарило – вдруг не вернется, чем платить? В сумочке десять рублей, даже до дома не добраться…Он, конечно, вернулся, такое ведь только в кино бывает, но Надя сидела уже совсем отрешенная. И больше ни с кем никуда не ходила. Сидела дома и пахала.

Отработает часов одиннадцать, так что язык уже не ворочается и плакать хочется от усталости, денежки сложит одну к одной – и на балкон.

В живописи я не смыслю ни бельмеса. Но изображения домиков меня завораживают. До такой степени, что я их даже иногда приобретаю. Домик во весь холст, домик сбоку и над ним облачко. Домик у реки. Домик у дороги.

Есть даже картинки с домиками, которые рисовали специально для меня. Т.е. я объяснила, как обстоит дело, и картинки появились на свет. Они висят у меня дома. На каждой из них - много домиков. Не городской пейзаж, нет. Просто много домиков. И ни один не хуже другого.

У меня, видимо, все же не все в порядке с головой или перекошенное сознание.

Дело в том, что я всегда очень любила покупать бриллианты. Нормальные люди покупают домашние кинотеатры или цифровые камеры, а я бриллианты. Беда просто.

Дополнительная сложность в том, что я любила покупать их дешево. Был случай, когда я купила целую пачку этого хлама по 200 баксов за карат. Хлам нелегально прибыл из Израиля в банке с крупной солью. Шопар отдыхает, каких вещей я наделала из этой дряни по собственным эскизам...

Особенно я любила покупать это дело в Германии. Находишь лавочку, чем меньше, тем лучше, высматриваешь вещицу, желательно комиссионную, этак евро за 600. Для тех, кто не в курсе - в совке такая стоила бы тысячи две с половиной. Дальше все просто - долгая беседа с хозяйкой, и кольцо твое за 250. Вот зачем оно мне??? А вот. Понравилось.

Опыт мой в этом деле огромен, и здесь не обошлось без нечестной игры, а также без тяжких фрустраций.

Нечестная игра имела место в Эссене, где моя подруга присмотрела себе колечко, а я зашла в ее отсутствие и не просто сбила цену вполовину, но, не платя, заставила убрать его с витрины до завтрашнего дня. Назавтра подруга явилась с деньгами - ах, ох, кольца нет. Хозяйка стоит с непроницаемым лицом. Через полчаса являюсь я и забираю добычу. Нехорошо получилось, кто спорит.

Фрустрация была не помню в каком городе, это была мастерская 2 на 2 метра, где хозяин, пожилой господин с торчащими усами, предлагал свои изделия. Одно ему удалось, невзирая на усы. Это был браслет шириной в ладонь с зелеными турмалинами, там и сям вылезающими из него как бы невзначай. Просили ерунду. Но я была с мужем, и это был последний день поездки. Если бы я была одна, я бы получила его бесплатно. Этот браслет я вспоминаю до сих пор, и мне стыдно.

Мне стыдно не за то, что я ради этого браслета была готова на все. То, на что я была готова, не стоит разговора.

Мне стыдно, что я о нем помню.

С коллегой в курилке, на коллеге шуба, на мне шуба. Моя белая, ее - серая в крапинку.
Я: - О, какая шуба!!!
Коллега: - Ах! Я ее купила в Дюссельдорфе!
Я: - О да! Немецкие шубы! Им сносу нет!
Она: - Вот-вот!!! Она ведь, знаете, довоенная! Купила в секонд-хенде... (смущается).
Я: - Что Вы говорите... Ни за что бы не подумала...
Она: - Да где Вам. У Вас вон какая...

Свою я купила по объявлению у мерзкой тетки, торгующей меховой ветошью. Купила за 300 баксов - понравился фасон...

Она: - Да разве можно сравнивать...Вот посмотрите этикетку, эта фирма - такое ретро, ее и не знает уже никто...

Смотрю на этикетку и запахиваюсь плотнее. У меня такая же.

Она: - Это же только Вы у нас такая шикарная, каждый день шубы меняете...

Я улыбаюсь, пытаясь изобразить смущение - ах что Вы, не надо лести...

Дома у меня еще четыре шубы с такими же этикетками.

Больше всего на свете я не люблю выходить из дома. Это у нас семейное - ребенок, собираясь на свои балеты, каждый раз рыдает: "Опять куда-то переться. Ну когда же от нас все отвяжутся???..."

У Розендорфера был лет пятнадцать назад роман "Письма в древний Китай" - милая вещица без затей о приключениях древнего китайца в современной Германии. Там этот древний китаец писал на родину далекому другу:
"К кому не придешь, никого невозможно застать дома. Не странно ли это? Ведь у нас всякий знает: если человека нет дома, то либо он умер, либо его вызвали к императору..."

В свое время я прочла кучу мемуаров о концлагерях. Там особенно подчеркивалась роль личной гигиены. Дескать, перестал мыться и вообще опустил руки - прямой кандидат в печь, можно биться об заклад и даже делать ставки. А жизнеспособный индивид - он не тратит силы на рефлексии, а обливается водой и бреется заточенной ложкой. Вид имеет бравый и имеет все шансы если не посетить лагерный бордель, то хотя бы дожить до прихода американцев.

Забавно, что наглядная агитация в лагере внушала то же самое. "So bist du rein" - и изображение вымытого хефтлинга, застегнутого на все пуговицы (где он их взял???), "So gehst du ein" - доходяга во вшах, неопрятный и утративший человеческий облик. И еще много всяких плакатов такого же содержания. Но это все была вражеская пропаганда, до идеи чистоплотности как экзистенциального вектора приходилось доходить своим умом вопреки очевидному. Т.е. чтобы не попасть в печь, индивиду следовало не размышлять о судьбах мира и не вопрошать свою совесть, а быстро соображать и при этом прилично выглядеть.

Может быть, если не падать спать в чем была, а хотя бы смывать косметику, жизнь наладится? По-моему, это был бы сильный ход...)))

Я вообще все открытия делаю поздно. Типа вся группа пошла уже спать, а я еще только принялась за компот. И открыла для себя.

И вот что я для себя открыла.

Все, что здесь происходит - это неправильно. Человек, как последний идиот, думает, что наконец он сможет сформулировать, что его мучает и тревожит. Ничего подобного.

Это такой же Освенцим, как везде. Ты все время на глазах. Сперва это стимулирует, давай пиши, кто-то тебя читает, наконец кто-то тебя выслушает, и тебе ничего за это не будет. А потом ты начинаешь писать для них, для тех, кто тебя читает. Прикидываешь - стоит ли. Или это слишком мрачно. Или, наоборот, как у всех, а надо ведь не как у всех.

Это еще не литература, но уже публицистика. Это, зайчики мои, профессия. И не надо делать вид, что это рвется наружу из израненного сердца. Ничего ни хрена не рвется, это бизнес.

Я тут наткнулась на благотворительное сообщество, курирующее детские дома. Вот они пишут - съездили туда-то, привезли то-то. Навестили в больнице маленькую Леночку.

Я рыдала. Я, молодая, здоровая, благополучная тетка, нянчусь со своими детскими травмами, - а где-то есть маленькая Леночка, которую некому навестить в больнице.

Чем мы все занимаемся, уроды?

Новая жизнь могла бы выглядеть так.
Пойти начиная прямо с пятницы на танец живота. В это время у меня клиенты - плевать на них, пусть денег станет еще меньше, это облагораживает лицо и прочищает чакры.
С курсов тоже уволиться к чертовой матери, пусть не воображают о себе, будто на них свет клином сошелся.
Тех клиентов, которые осточертели - вообще на фиг. Минус 300 евро. Чакры станут просто стерильные.
Свекровь - на фиг, попила моей кровушки. С ребенком буду сидеть сама все 7 дней, ни в магазин выйти, ни на свидание - фигня, зато никто не будет визгливо смеяться за стеной.
Заодно и с мужем разведусь, опять-таки храпеть никто не будет - сон наладится, а в моем возрасте сон - лучшая косметика. Минус 1000 баксов.
На дневник забить, вместо этого ежедневно убирать квартиру. Тренирует волю, и опять же плюс 150 евро (смотри-ка, жизнь-то налаживается).
Замутить фирму с бывшим мужем - сенсорный голод будет утолен на годы вперед, и еще годы платить по долгам, все при деле.
А новую шубу не покупать!!!! Хватит и тех, что есть.

Что делать с квалифицированными специалистами, которые не разделяют принятую в компании систему ценностей, однако сами не уходят и продолжают работать?

Судя по ряду признаков, кривая моей деградации за последние три месяца достигла минимума. Все самые неаппетитные моменты пережеваны, проглочены и находятся непосредственно на пути в вечность.

Впереди, по-видимому, позитивная динамика. Т.е. кривая должна пойти вверх. Любознательность, отзывчивость, самоотверженность станут прибывать день ото дня. Единственное, что меня печалит - что рано или поздно им суждено достигнуть максимума. Я представляю себе этот максимум и заранее содрогаюсь.

Когда я вошла в тот возраст, в котором дети задают вопросы, мои родители были к этому готовы. Я даже предполагаю, что некоторые ответы они заранее продумали и отрепетировали. Вопросов, однако, не воспоследовало.

Родители сперва умилялись, затем встревожились, потом смирились. Спасибо, хоть к психиатру не потащили.

Шли годы. Вопросов так и не было. Теперь этому уже удивлялись любовники и прочие мужья. Вопрос "Сколько вы на этом заработали?", равно как и вопрос "А где остальные деньги?" не считается, поскольку это не вопрос, а предъява.

Никогда, ни одному человеку мне не захотелось задать ни одного вопроса.

Психиатр, кстати, тоже не выход, ведь он вопросы задает сам, а уж что-то, а отвечать-то я умею....

Вот считается, что я хороший преподаватель. Типа звезда. Типа преподаватель будущего, была и такая формулировка на каком-то симпозиуме. Меня вообще как только не называли (ненормативные варианты мы здесь опустим).

Что во мне, собственно, хорошего?

Вообще-то, если быть откровенной, меня до сих пор мучает некий коплекс самозванца. Я вторглась в этот бизнес (назвать это наукой до сих пор не могу, язык не поворачивается) как потребитель. Продвинутый, сильно продвинутый, но по-прежнему потребитель. Я так и не научилась смотреть на ученика, как на ленивое быдло, недостойное тайн, коих я причастилась. Он мне брат и друг, и я разговариваю с ним так: тут вот какая фигня. Это сюда, а это туда, и будет нам счастье. Попробуй.

В этом суть моей методики, как ни смешно.

Лучше всего это работает, когда ко мне приходят люди от нормальных, качественных преподавателей. Приходят запуганные и отупевшие, а через полчаса начинают таращить глаза и улыбаться - все, оказывается, так просто... Безногий бросает костыли и пускается в пляс.

А я на него смотрю и радуюсь.

Тут есть один неприятный пункт. Он-то после этого хочет быть со мной вечно. А я этого вовсе не хочу. Он мне уже надоел.

Забавно, как я всю жизнь избегаю прикосновений. Как амеба, как инфузория. Т.е. вся жизнь подчинена, в сущности, одной цели - уйти от этого, от этих боков, от этого дыхания, тем более от этих рук.

При этом нет ничего, чего я желала бы так страстно, как именно прикосновений. Чтобы дотронулись. Чтобы погладили, похлопали, я не знаю что. Чтобы уткнуться не в подушку, а в плечо. Чтобы пожалели.

Я вспоминаю себя лет в 12. Как я ложусь спать. Все нормальные люди занимаются онанизмом, а я вместо этого обнимаю себя одной рукой за спину и глажу, и шепчу:"Все будет хорошо..."

И в 20 лет то же самое, и в 30. Через год будет 40, а ничего не изменилось. И все мужчины были именно для этого, а совсем не для оргазмов. Оргазм - это не просто самая дешевая вещь на свете, это даже не бонус - это нагрузка, отвлекающая от главного.

Главное приходилось выковыривать по кусочкам. Чем дальше, тем труднее. Хотя, надо признать, и в начале я не питала иллюзий.

Это жуткий цирковой номер. Когда даешь себя обнимать любому проходимцу, видишь все на два-три-четыре хода вперед и торопишься съесть, впитать, загрузить про запас эти минуты искренности, они ведь делают это искренне, они иначе устроены.

И потом, когда запас иссякнет, найти нового донора и опять насосаться.

И удовольствия ведь никакого, он же тебя не любит, он реализует свою программу и ты для него такая же пища, как и он для тебя, он-то этого не понимает, счастливец, но ты-то понимаешь...

Ты все понимаешь, и сворачиваешься калачиком, и гладишь себя по спинке, и по плечику, и шепчешь себе: "Все будет хорошо, все скоро кончится, спи..."

Бывший муж, болван и лузер, докатившийся до должности плотника в фирме "Муж на час", мечтает уйти из фирмы и открыть другую такую же.

Израильская армия. Фельдфебель орет на бестолкового новобранца:
- Лифшиц, купите себе уже гаубицу и откройте в конце концов собственное дело!

- У Вас беременность, недели четыре. - сказала телефонная трубка.
- Спасибо, - сказала Надя, стараясь не шевелить лицом. Рядом лежал Андрей, насторожившись до такой степени, что держал ее за колено, пока она разговаривала.

Он вообще последнее время был какой-то боязливый, все спрашивал, любит ли она его, и компьютер свой к ней перетащил - звонок, она открыла дверь, а там он с компьютером наперевес. Пустила, что было делать, не гнать же на мороз.

С тех пор так и стояли два компьютера рядышком под столом. Надя иногда забавлялась, подключая то один, то другой. Даже читала, внутренне напрягаясь, его драматическую личную переписку. У него, видите ли, была любимая, у женатого балбеса, ничего менять он не хотел, и любимая взбунтовалась. Одновременно взбунтовалась и жена, и с тех пор Андрей этот болтался по свету в поисках счастья, т.е. кого-то, кто его приютит и не станет задавать вопросов.

Надя не задавала вопросов. Ей было не до того. Тем не менее она с большим интересом прочла переписку с бывшей (взбунтовавшейся) любимой, которая заключалась в том, что Андрей вылез к ней на сайте знакомств под чужим именем и с чужой фотографией, дождался взаимности и исчез. Посыпались письма на тему:"Где ты, я умираю.", и тут-то и воспоследовала развязка: это, дескать, я, не умела ты меня ценить и т.д.

Надя читала все это и вспоминала, как они познакомились. Обычно она перед свиданием брила ноги, мало ли что. В тот раз она ноги не брила - дело того не стоило. Она его так и обозначала первые пару месяцев: ну, тот, для кого я ноги не брила, помнишь?

Она их и потом не брила. Как-то все получилось очень хорошо. Какая-то нежность, я не знаю. Засыпали в обнимку. Приходил - в дверях целовал. Ну и вообще. Но ноги не брила упорно. Как будто что-то хотела этим сказать, но до него так и не дошло.

Андрей вообще был хороший. Трогал ее все время. Не за руку, так за спину, за плечи - мимо проходит, обязательно дотронется. Бывший муж был не такой. И спать ложились вместе, и шептались на подушке. Андрей, правда, шептал какую-то ахинею про свою работу или про бывшую жену, но важен сам факт. С бывшим мужем такого не бывало.

Бывший муж, кстати, звонил регулярно раз в неделю и спрашивал, как дела. И отвозил, куда надо. И вообще приносил пользу. Он и раньше приносил пользу, как умел. Только на подушке не шептался - не о чем было. И детей у них не было. Надя уже всех врачей обошла, от уколов живого места не было, а ему, мужу то есть - хоть бы хрен, нет и нет, лишь бы телевизор смотреть не мешали.

Андрей все же докопался до правды и сразу же упал на колени и уткнулся в живот. Он, наверно, читал, что так полагается. Надя смотрела на его лысеющую макушку и думала: пусть еще немножко поживет, переживает ведь, бедняга. Ей рисовались райские картины. Все ее мужчины сплотились вокруг ее ребенка, у ребенка восемь пап. Никто никого ни к кому не ревнует (пора уже идиотам понять, что ревновать не к кому), но все обрели смысл, и цель, и дом, и семью. Ребенок растет, не касаясь ногами земли, передаваемый с рук на руки. Разве восемь, ну ладно, три, ОК, два папы не лучше, чем один?

Как-то вечером Надя, лелея свой еще никому не видимый живот, зашла в свою же собственную комнату, где стоял компьютер (два компьютера). За компьютером сидел Андрей, в последнее время он частенько там сидел, в ее комнате. Когда она вошла, он быстро закрыл окно. Она уселась в другой комнате и долго плакала, обнимая несуществующий еще живот. Сказка о восьми папах рушилась на глазах.

Спустя неделю Андрей съехал в обнимку с компьютером. Он долго сопротивлялся и растопыривал конечности. Его план тоже рушился, план выживания на пустом месте.

Потом настала спокойная пора. Надя ходила в консультацию, выслушивала там галиматью. Ходила на работу, затаившись. Ходила в гости и просто гулять. Чего-то не хватало.

И она позвонила бывшему мужу.

Изобрела давеча новый ролл. Называется "Бедная девушка" и делается на пустом месте, т.е. без затаривания в супермаркете. Вкусно оказалось необычайно.
Теперь в моем меню 21 позиция.

В самом деле, задумалась я тут как-то - почему я не пишу о простых вещах, из которых состоит моя жизнь? Все люди как люди, одна я, как всегда, как хрен на блюде. Вот что мешает, к примеру, рассказать всему миру, как я куда-то съездила, да еще и фоток понавешать. Как у меня были гости и что мы ели, а также кто что сказал с пьяных глаз. Как у меня началась менструация и как она кончилась и что я думаю по этому поводу. Что куплено, да что пригорело, и какого я мнения о холодной зиме.

Я плохого мнения о холодной зиме.

Я вообще крайне невысокого мнения обо всем, что происходит в моей жизни...

Он у меня учился, и мне уже не припомнить, когда это началось, - его лицо, и его голос, и его шутки, не говоря уже о его манере носить длинный плащ так, как это делал он один, я имею в виду, в моем окружении. Я думала о нем так, как если бы мы и впрямь были небезразличны друг другу.
Будь это на самом деле так, меня подстерегала бы тысяча ловушек, в первую очередь его имя, это клеймо, а в чем это имя было виновато, так единственно в том, что было тоже двусложным и с ударением на втором слоге и тоже нерусским.
Ну, с именем я расправилась быстро, я превратила его в фикцию, как превратила в чистую иллюзию и его носителя, путем простого усечения. Но он продолжал маячить передо мной своим лицом, своим плащом, постоянно напоминавшим, что жизнь не удалась и что плащи развеваются давно уже не для меня, и своими костяшками пальцев, так похожими на мои, не говоря уже о запахе изо рта, вполне земного рта, со всеми характерными для наших граждан безобразиями.
И однажды я увидела его вдвоем с девицей, невестой, судя по ее невзрачности, и она-то уж, конечно, не злобствовала по поводу плаща и зубов, а глядела безмятежно, и на мгновение он увиделся мне ее глазами,- рослый, спокойный и сексуальный до одури со своим дегенеративным лицом, - именно тот, кто вправе был дразнить своим плащом безмозглых теток, и я поняла, что жизнь проиграна и что тот, кто когда-то сводил меня с ума одним поворотом головы, он действительно никогда не вернется, никогда.
Бессонница и Гомер, одним словом.