У меня был один знакомый, который приходил регулярно раз в три-четыре дня, сидел недолго, рассказывал забавно - побольше бы таких знакомых. Каждый раз я варила ему кофе. Он, кстати, его, кофе, очень хвалил - сорт хороший, и кладу я много по принципу "Евреи, сыпьте больше чая."

В какой-то момент я заметила, что кофе у меня как-то очень быстро заканчивается. Тогда я провела эксперимент. Я завела отдельную банку специально для этого знакомого в надежде установить точную цифру расхода. Результат меня ошеломил. Расход на эту дружбу составил 500 рублей в месяц. При этом я не могла припомнить ни одного случая, чтобы человек хоть что-нибудь принес в дом, кроме своей болтовни.

Надо ли говорить, что я положила конец этой дружбе немедленно и без всяких сожалений?

Какое счастье, что я не мужчина. Будь я мужчиной, я была бы (был бы) обязан поить даму кофе, пока она не лопнет, да еще и регулярно кормить тем, чем эта дура там привыкла питаться, и все из призрачных соображений уложить ее наконец в постель и созерцать ее целлюлит без всяких прикрас. А скажи я - ты, дескать, матушка, многовато кофе пьешь, не напасешься на тебя, - так это же позорное клеймо на всю жизнь, и главное, целлюлита точно не видать...

Когда он ушел, она села за стол, на свое прежнее место, и смотрела перед собой, туда, где только что было его лицо, и была так счастлива, словно они наконец остались наедине, он и она.

Диван у него застелен каким-то жутким клетчатым пледом, на пледе собачья шерсть. У меня тоже есть собака, почему у меня диван чистый? Рядом с диваном табуретка, я такие видела на кухне у одноклассниц, у тех, у кого пьющий отец и мама диспетчер в трамвайном парке, они не виноваты, но он ведь взрослый, он учится на втором курсе, почему он не сделал поуютнее, он ведь знал, что я приду, я вчера ему сказала, что согласна.
Все вокруг какое-то гадкое, чужое, совсем чужое, и сам он чужой, он ведь мне совершенно не нравится, и пахнет от него супом, и сам какой-то нелепый, господи, зачем я сюда пришла...Уйти немедленно. Домой, домой, в свою комнатку, где мягкий свет, где красиво, где мои книжки и пластинки, ага, где мама сразу спросит, что и как, войдя без стука, и будет мучить разговорами, а он уже уселся рядом и гладит, и я закрываю глаза и это оказывается совсем неплохо, если не смотреть, если не видеть, как он выпрастывается из штанов и кладет их на эту кошмарную табуретку, совсем неплохо, главное - не видеть, он ведь сказал мне на днях одну очень удачную фразу, и глаза у него были как у утопающего, он любит меня, он безумно меня любит, господи, какая гадость эти его ноги. Не думать, не смотреть. Все хорошо, тебя кто-то любит, ты кому-то нужна, все хорошо...

Идиотская кровать, только пролетарии покупают такие, красный матрас и черный бортик, я об этот бортик все ноги себе оббила. Стеклянный столик, тоже маразм. Чужое все, чужое, и сам он чужой, этот Шварценеггер, который навалился на меня, не давая дышать и прищемив ногу. Он хороший, он добрый, мы с ним в первый вечер так хорошо разговаривали, и потом он так искренне, так естественно, встал на колени перед диваном и посмотрел на меня снизу вверх, и глаза у него были как у утопающего. Он меня любит, он безумно меня любит, мне с ним хорошо, только он денег совершенно не дает, я сижу одна в квартире целыми днями, нет даже на метро доехать до центра. Какого центра, господи, домой, домой, двое суток в поезде - и будет мой домик, будут папа и мама, я уже собрала им посылку на эту неделю, ничего, все будет хорошо, сегодня ночью китайский фильм, говорят, очень хороший, он будет спать и мешать не будет, все хорошо...

Все-таки в отелях изначально есть что-то мерзкое, даже не знаю что, но чего в данном случае не отнимешь - это вид на залив. И не просто залив, здесь можно купаться, а вечером солнце заходит за горизонт, как в кино, я вчера это видела, умереть можно от этого зрелища, и какое счастье, что он не поперся за мной на берег, я так надеялась побыть одна, и я видела это - этот закат, и этот прибой, и потом ужин, и чужое тело в полумраке номера, чужое, чужое, и я обнимала его, это тело, и оно обнимало меня, и шептало всякое, он любит меня, он безумно меня любит. Он что-то толкует про дом, господи, как я хочу домой, до дома добраться нереально, не на трассу же выходить, отсюда до аэропорта ничего не ходит. Не думать, не смотреть, все хорошо, тебя любят, о тебе позаботятся, главное - закрыть глаза и не думать.

Где-то я уже видела такой плед, и шерсть на нем была такая же. И табуретки. И этот пожилой человек, примостившийся рядом и хватающий меня руками без всякой робости, говоря глупости об отвлеченном - двадцать пять лет назад это был такой же студент, не знающий как сесть и как лечь, мощный, нелепый и бесчувственный, страстный и равнодушный, когда он сидел напротив, у него были глаза как у утопающего, а теперь он их закрыл, и я должна созерцать эти его шевеления, и штаны, и ноги, и потом он скажет: "Эх, хорошо..." Господи, как я сюда попала, зачем, зачем, скорее домой... Домой не выйдет, дело происходит за городом, на краю света, надо быть милой и любезной, а то не попадешь домой вообще никогда...

Это потом я занималась виртуальным сексом с кем попало, не вынимая изо рта бутерброда, и завела блокнот, куда записывала, кто к чему стремится, надеясь когда-нибудь свести эти данные в таблицу, которая откроет мне глаза на все происходящее. Давние дела, тогда все этим занимались, хотя блокнот был не у всех, за это я ручаюсь. Но свой первый виртуальный секс я помню очень хорошо.

Он возник ночью, ниоткуда, человек без имени, и завел разговор то ли о кино, то ли о дизайне, я отвечала невнимательно, как и в обычной жизни, это ведь и была обычная жизнь минус колготки, метро и деньги, отношения, из которых убрали все лишнее. Он молол ерунду, я отмахивалась, а потом он сказал странные слова, прямые, честные, бесстыдные и прекрасные, слова, которых я ждала от каждого, но никто их не смел произнести, все только откашливались и норовили сесть поближе, чтобы все произошло как бы нечаянно, никто не смог этого сказать, никто, и я презирала их за эту трусость, всех их презирала. А он говорил дальше, то, что я и не надеялась никогда услышать, не о любви, нет, какая любовь, он говорил о своем желании - открыто и смело, и это были прекрасные слова, это не было то трусливое копошение, когда всегда можно сделать вид, что ничего такого не имелось в виду, это не были какие-то якобы нечаянные, вороватые прикосновения, это была правда, то, что было правдой в тот момент, а другой правды и нет.

И от этих слов меня ошпарило, и колени стали ватные, и я сказала "Да.", и это был мой первый раз. И дальше я говорила только "да", но это было такое "да", какое мне редко доводилось говорить, это было правильное, это было настоящее "да".

Так мы провели вместе ночь. И наутро я о нем помнила, и была еще одна ночь, и я ее ждала. И еще одна. А потом он исчез, человек без имени, и я целую ночь ждала его и помнила его ласки. А под утро мне стало ясно, что все кончилось, он никогда больше не скажет мне этих слов, и я заплакала.

Случай, и страх, и доверие, и радость. И надежда, и отчаяние. Мне досталось все, чего я так желала. И мне это ничего не стоило. Ничего.

Когда-то я его любила, он был самым интересным, что тогда было в моей жизни, это было немножко похоже на то, что есть у всех, кроме меня, так мне тогда казалось, и за это я его любила. И шлейф этого предрассудка тянулся еще много лет, я не просто его бросила, потому что он по-свински себя вел, а драматически с ним рассталась, оторвала от сердца, хотя что там было отрывать, но больше-то ничего не было, все остальное было такая грязь, такая пошлость и скука. Я помнила о нем, и считала его платой за свой успех, и причиной моих несчастий, короче, я помнила о нем и пять, и десять лет спустя. Случалось, что я приходила к тому дому, куда он меня привел и где мы с ним прожили сколько-то совсем не счастливых, а абсолютно тривиальных, скучных и безнадежных дней, я приходила и грустила об этих днях, и они казались мне трогательными и настоящими на фоне того фальшивого безобразия, в которое я превратила свою жизнь.

Мы сталкивались с ним каждые три-четыре года, и каждый из нас ревниво оценивал то расстояние, на которое нас разнесло, и страшная тоска была в глазах у обоих, пока мы щебетали каждый о своем, и я все норовила прогуляться к дому, где он теперь жил, и он был не лучше, только он боялся, а я нет, и десять лет спустя наступил день, когда я ему позвонила. А потом на Караванной улице нас вынесло друг другу навстречу, совершенно случайно, я хожу там раз в год. И все повторилось, я вернулась домой, и он вернулся домой, мы вернулись домой.

Это очень быстро кончилось, мне невыносимо было его убожество, оно меня оскорбляло, но руки были те же, и голос тот же, и я наконец рассталась с этим наваждением, думала я, устремляясь дальше по своему замогильному маршруту, дальше и дальше, а он молчал и мучился, потому что я любила свою юность, а он любил меня.

Вот сейчас я наконец почувствовала, что десять лет закончились. Как десять лет назад почувствовала, что закончились предыдущие десять лет. Вылупиться из этого кокона новенькой, мокрой и некрасивой, из кокона ничего нельзя взять с собой, ты снова и снова приходишь в этот мир голой и нищей, и впереди следующие десять лет, совсем другие, которые ты, придет время, тоже отряхнешь с себя, как налипший мусор, как старую кожу, и снова явишься голая и мокрая, и будешь сушиться и вылизываться, и обрастать новой биографией, и так раз за разом, до тех пор, пока не придет конец этому аттракциону, и ты не расправишь крылышки в последний раз...

Разбираю шкафы, брюки сюда, маечки туда, ой, какой забавный свитерок, почему я его не ношу? Откуда он вообще взялся? Ах да, Прага, маленькая лавочка на Градчанах, она еще дважды оказалась закрыта, а рядом был цветочный магазинчик, а еще там был ридикюль в стиле винтаж, я его купила и три года носила вместо кошелька, кстати, где он теперь?
Отличные штаны, куда их теперь, господи, неужели я была такая толстая... Да отличная я была, толстая и в белых штанах, и шарф был вишневого цвета, первая поездка после материнского анабиоза. Какая смешная была мода, куда теперь девать эту золотую кофточку, жалко же... А эти туфли откуда, я и не знала, что у меня такие есть, буквально месяц назад видела такие и чуть не купила, как чувствовала.
В самом низу, погребенный под гостевым одеялом, затхлый пакет. Не иначе, ползунки, неужели не все еще раздала? Вываливаю содержимое на одеяло и вздрагиваю, и перехватывает дыхание, как от удара в сердце. Прозрачное платье, и блузка с вырезом, и какие-то сверкающие кружева, осторожно вытягиваю из шевелящейся кучи серебристый лифчик с жемчугом, ценник на месте, 250 марок, тогда еще были марки, господи, мне было всего 30 лет, я вообще лифчиков не носила. Я помню этот магазин, Karolinenstrasse, 23, как я была влюблена тогда, вообще-то на эти деньги я собиралась купить пальто... Красная мини-юбка, к ней я купила сапоги на шпильке, эти сапоги сносила моя подруга, а юбка, оказывается, жива. И ценник на месте. Какой озорной и обаятельной я казалась себе, когда надела все это в примерочной, там же и очки оставила, кстати, хорошие были очки. 31 год, совсем другая история, почему я так и не посмела надеть эти сапоги? Какие-то стразы, что-то невесомое и шелестящее, газовые шарфики, шелковые чулки, мертвая, слежавшаяся шелуха, пожелтевшее и заскорузлое приданое старой девы, кладбище иллюзий.

Мне всегда очень нравилось носить очки. Во-первых, они мне идут (да мне все идет, если правду сказать). Во-вторых, в современном мире очки - это род ювелирного изделия, а когда на пальцы уже не помещается, встает вопрос - куда бы еще чего-нибудь навесить? (Гусары, молчать!) Солнечные очки я всегда покупала страстно и носила в любую погоду. Припоминаю даже случай, совсем давний, когда я купила оправу с бутафорскими стеклами и забавлялась ею дня четыре - так я себе в ней нравилась... Еще я любила, увидев у кого-нибудь красивые очки, их немедленно померить. Не беда, что в чужих диоптриях я не различала себя в зеркале, у меня хорошее воображение.
Сегодня выяснилось, что время забав миновало. Я нечаянно померила чужие очки, и мир не расплылся невнятным пятном, как всегда, а, наоборот, обрел резкость.
Т.е. глаза сдались всерьез, в чужих очках было +2,5.

Похоже, мое тело постепенно отказывается во всем этом участвовать. Интересно, кто (что) отпишется следующим?

Меня почему-то всю жизнь очень любят садисты. Мне их жаль, потому что любовь эта не приносит им никакой радости. Когда меня пытаются с рычанием связывать, я начинаю ржать, а более гадкой реакции для садиста и представить нельзя. Я вообще начинаю ржать всегда, когда мужик без штанов с трагическим лицом пытается олицетворять нечто властное и беспощадное. Еще смешнее бывает, когда его наносит на этакую жестокую вкрадчивость. Я бы и рада, может быть, подыграть - я вообще девушка компанейская, - но смех меня совершенно обессиливает.

Есть только одна вещь на свете, от которой мне не смешно. От которой я либо впадаю в ярость, как викинг, нажравшийся мухоморов, либо цепенею и ухожу в себя, дожидаясь, пока злоба загустеет. Это бывает, когда меня унижают.

Забавно, что ни один садист до этого пока не додумался. Хотя это единственная ситуация, когда мне есть что ему предложить. Не то чтобы я была способна наслаждаться зависимостью, о зависимости вообще отдельный разговор. Но унижение - единственное, что я принимаю всерьез, что я улавливаю чутко и реагирую без всякой иронии. Мне не смешно. Вот на этом грамотный садист мог бы попастись. Правда, всего один раз.

Для не-садистов публикую список действий, трактуемых мной как однозначное и ничем не извиняемое унижение.

1. Когда звонят и говорят: "Приезжай прямо сейчас туда-то." Этому не бывать никогда. Это могут сказать друзья - приезжай, дескать, у нас тут весело, - но мужчина, который хочет меня видеть, должен либо сам заехать, либо прислать машину. Это не обсуждается.
2. Когда приходят в гости с пустыми руками. Речь не о подарках. И опять же приятель может заскочить на чашку кофе без всяких условий. Но если у человека нет потребности меня порадовать, он получит кофе и больше ничего.
3. Когда меня привозят к себе домой, не прибрав перед этим квартиру и не сменив белье. Предполагается, видимо, что дела мои настолько плохи, что мне все равно на что сесть и тем более лечь. Следующий этап, очевидно - в чужом подъезде у мусорных бачков. Я, кстати, абсолютно не против экстрима - в подсобке ресторана, в лифте, в тамбуре, да запросто. Но это должен быть именно экстрим.
4. Я зверею от слова "Сонька". Я не петеушница. Меня зовут Сонечка.
5. Трахнуть и убежать - еще хуже, чем трахнуть и заснуть. Т.е. гораздо лучше, я могу немедленно заняться своими делами, но об этом человеке я забуду в тот же день.
6. Игнорировать мои вкусы и пожелания - твое право, но оно тебе дорого обойдется. Типа "Нет, туда мы не пойдем, мне сегодня хочется пойти, наоборот, туда-то." Хочется - иди, при чем здесь я? Предполагается, опять же, что мне настолько дорог каждый миг общения с этим человеком, что я пойду за ним чуть ли не на футбол. Предположим, даже это так, но предполагать такое не имеет права никто. См. п.2 - если у тебя нет потребности меня порадовать, то ты просто знакомый, этим и утешься.

Список можно продолжить, когда-нибудь я даже этим займусь. Каждый пример - новелла. Совсем не смешная, к сожалению. Довольно мрачная, скажем прямо. И вообще, читайте Петрушевскую, там все есть.

Через дорогу от нашего дома - свадебный салон. Т.е. белые платья. Салон открылся недавно, с полгода, и не было еще случая, чтобы ребенок прошел мимо. Ребенок заходит и светски общается с продавщицами и с хозяйкой. Те, очумевшие от скуки, радуются этим визитам. Поднять голову от швейной машинки. На ребенка сыплются подарки и внимание. Ребенок лелеет планы купить диадему, платье уже тоже присмотрено.

В один прекрасный день ребенок притаскивает из салона каталог Mary Kay. Продавщицы тоже не дурочки и на зарплату не надеются. Ребенок очарован, листает этот каталог несколько дней, при этом делая большие успехи в чтении. Я бы даже сказала, что первые внятно и бегло прочитанные ею слова были слова "энергичный пурпур", она до сих пор повторяет их как заклинание. В гости, в гости, нас приглашают в гости, делать макияж!!!(сетевой маркетинг, все нормально).

Пришлось вести ребенка в гости делать макияж. Угадайте, во что мне обошлось это ее удовольствие? В 150 долларов, не считая целого вечера т.н. общения. За все надо платить. Бесплатно любить моего ребенка никто не будет.

В Германии не принято носить золотые украшения. Т.е. не принято в определенных кругах. Дамы университетские, дамы творческие тире креативные, дамы идеологически продвинутые – золота не носят. Они носят либо серебро, это в лучшем случае, в худшем – какие-нибудь когти шанхайского барса на алюминиевой цепочке или вообще цветные бумажки, оправленные в оргстекло. Золото носят арабки, т.е. контингент социально ущербный, либо лавочницы – контингент ущербный идеологически. Приличная женщина не бренчит цепями, а пишет работу на тему «Фрагментарное воздействие чего-то там на чего-то там еще», а в свободное время если не медитирует вверх ногами, то как минимум берет уроки живописи, слева дерево, справа домик. Еще приличная женщина всегда в долгах и пишет роман. Хорошо, если она лесбиянка, но если ее просто муж бросил, тоже сойдет. Главное – медитация, креатив и когти повсеместно, главным образом на шее, там больше поместится.

Все это я знала отлично. Однако это не помешало мне купить великолепный золотой браслет буквально за бесценок. Я вообще люблю покупать украшения, я, кажется, уже говорила об этом. А не говорила, так скажу – люблю я это дело. Откуда это во мне – непонятно, откуда у девочки из нищей инженерской семьи твердое убеждение, что лучше одно платье и десять колец, чем десять платьев и одно кольцо….Родители мне ничего подобного не внушали, это точно.

За ужином я не удержалась и показала браслет Хайнцу. Хайнц застыл в недоумении и потребовал объяснений. Я слегка удивилась, вообще-то я купила его на свои деньги, но вечер был мирный, и я вдруг ни с того ни с сего рассказала ему про свою бабушку, которая в блокаду, зимой 42 года родила мою маму, и выжила сама, и сберегла дитя, и страшный путь в эвакуацию, неизвестно куда с грудным ребенком, и там, на краю света, среди чужих людей, и жилье ведь надо было снимать, а это деньги, и как-то кормиться, это тоже деньги, а если ребенок заболеет? Это ужас какие деньги.

У бабушки было приданое – царские червонцы и золотые украшения. Все это, не считая того, что проели в Ленинграде (тоже, кстати, сюжет – молодая женщина идет одна на черный рынок продавать золото, дома новорожденный; ладно обманут, а если убьют? Что будет с доченькой? А что с ней сейчас, пока она на рынке? Ужас, короче.), так вот, все, что осталось, приехало с ней в этот Краснодарский край, зашитое в белье, как тогда было принято. Этим она платила за жилье, и за еду, и все ее любили, все любят тех, кто платит.

Потом пришли немцы, сказала я, и Хайнц поморщился. Комендатура, управа, и бабушка мгновенно попала в расстрельный список как жена командира и вообще. Но списки составляют люди, и люди в основном подневольные, и бабушка выпорола из белья, что там оставалось, и выкупила себя и годовалую маму из этого списка. А через несколько дней пришли наши. Так бывает только в кино, но в город вошла именно дедушкина часть. И он нашел свою семью. Нашел жену и дочь живыми. Из эвакуации бабушка не привезла ничего, все осталось там. Она привезла только мою маму. Моя мама выросла и родила меня. И все потому, что у бабушки нашлось чем подкупить писаря из комендатуры. Потому что у нее нашлось кольцо с сапфиром, и царские десятки, и крест червонного золота. А не нашлось бы – и не было бы меня на свете, сказала я Хайнцу. Каждое колечко может обернуться спасенной жизнью, сказала я ему. На каждую сережку когда-нибудь кто-нибудь купит хлеба, сказала я ему.

А он мне на это сказал: «Вы, русские, такие меркантильные

Идея заработать денег не давала мне покоя с детства. Мне виделось в этом что-то героическое. Немаловажен, кроме всего прочего, фактор конкуренции – моя подруга Рыбакова начиная со второго курса работала в гардеробе Юсуповского дворца и была, по ее словам, полностью удовлетворена результатом.

Поэтому, когда на кафедре радиопередатчиков в моем присутствии возник разговор о том, что нужен, дескать, художник-оформитель, да где ж его взять, я была уже внутренне готова к тому, чтобы предложить свои услуги. Справедливости ради следует заметить, что я готова была предложить их и в любом другом качестве. Неважно, с чего начинаешь, полагала я, карьера гения всегда причудлива и непредсказуема.

Первой жертвой, оказавшейся на моем пути, стал благоволивший ко мне преподаватель этой кафедры по фамилии Малякин. Послушав некоторое время чушь, которую я несла, он погрузился в глубокую задумчивость. Однако не прошло и двух недель, как он возобновил этот разговор.

- Таки Вы говорите, Сонечка, что Вы-таки умеете рисовать? – так началась наша беседа. В ответ на это я молитвенно сложила ручки на груди и принялась подпрыгивать, стараясь, однако, не слишком громко топать, чтобы не спугнуть удачу.

Удовлетворенный моим ответом, Малякин скрылся в недрах кафедры, но вскоре вернулся, волоча за рукав печального субьекта с перхотью на воротнике.
-Юрий Васильевич, это-таки то, о чем я Вам говорил, - представил он меня. Юрий Васильевич засопел и сделал попытку вырваться, но Малякин знал свое дело. Атакуемый миролюбивым бурчанием с одной стороны и счастливым повизгиванием с другой, Юрий Васильевич Куликов, завлаб, зануда и отец семейства, примирился со своей участью.

Был оформлен наряд-заказ на изготовление 1 (одного) рекламного стенда студенткой третьего курса имярек. Я была потрясена тем фактом, что кафедра радиопередающих устройств нуждается, оказывается, в рекламе. Прижимая к сердцу этот документ, я отправилась в буфет.

- Всего сорок рублей, - поморщилась моя подруга Рыбакова. – Вечно ты намудришь. Шла бы в гардероб.

Но сладкий яд богемной жизни уже проник в мою кровь.

- Нельзя, Рыбакова, зарывать талант в землю, - вещала я, - кому много дано, с того много и спросится…

На следующий день я понесла свой талант в лабораторию. Лаборатория располагалась в недрах Апраксина двора, и на поиски ушло полдня.

- Я художник, - отрекомендовалась я, внутренне зажмурившись от такого самозванства, но лицом не дрогнув. – Пришла изготавливать стенд. Согласно наряд-заказа. – и я потащила из-за пазухи судьбоносную бумагу.

Это дерзкое заявление не вызвало, однако, никакого интереса. Двое пыльных мужчин в пиджаках посмотрели на меня в недоумении и снова припали к осциллографу.

- Где мое рабочее место??? – взывала я, - Где инструменты???

Полчаса спустя мальчик в синем байковом халате приволок мне большую чертежную доску. Я водрузила ее на стол одной из сотрудниц, так, кстати, никогда мною и не увиденной, и замерла в творческом процессе.

Задача, стоявшая передо мной, представлялась мне следующим образом: надо покрасить стенд масляной краской, затем нанести текст, после чего пойти в кассу и получить деньги.

- А где у вас масляная краска? – прозвучало в тишине. Пиджаки задрожали, но не издали ни звука.
- Что же это у вас – и краски нет??? – возмутилась я и побежала искать байковый халат. Он курил в коридоре.

Диалог развивался так.

-Где краска?
-Какая краска?
-Масляная.
- Нету, - глубокая затяжка.
- Как нету???
- Так. Нету.
- А какая есть?
- Водоэмульсионная.
- Так. А масляной, значит, нету?
- Нету.
- Ну, давай эмульсионную.
- Она в кладовой. А ключ у завлаба.

На следующий день краска нашлась. Три часа я вдохновенно наносила на доску слой за слоем. Потом оставила все это дело сохнуть и отправилась обедать. К моему возвращению доска оправилась от потрясения и выглядела, надо признать, довольно бодро. На радостях я покрасила ее еще четыре раза. Теперь она походила уже не на стенд, а на больничный подоконник. Была пятница.

В понедельник выяснилось, что в сухом виде мое творение не выдерживает никакой критики. Многовато краски, решила я, надо немножко снять. Я сбегала в туалет, намочила там под краном тряпочку и принялась тереть ею многострадальную поверхность. Поверхность была неуязвима. Через полчаса, рассвирепев, я вскипятила чайник, предназначенный для лабораторных чаепитий, и медленно, с садистским наслаждением, стала поливать стенд кипятком. Когда он весь вспучился и пошел пузырями, я опомнилась и, хныча, побежала искать байковый халат. Он курил в коридоре.

- А что, эта краска не смывается?… - заканючила я.
- Нет.
- Она же водоэмульсионная. На воде, значит…
- Не смывается, - байковый халат лихо раздавил окурок об подоконник и посмотрел мне в переносицу.

Остаток дня и весь вторник я отскабливала краску кухонным ножом. Нож я принесла из дома, мама сопротивлялась и пыталась даже лечь костьми, но это не помогло. Что это, в самом деле, за пижонство, изнемогала я, отскребая мерзкие белые Читать далее...

Они ввалиливаются в дом, топоча и галдя, девица визгливо предвкушает ужин; на ней перекошенное платьице а-ля сиротка Хася, зато соломенная шляпка с розами. Почему мой дурак не купит ей нормальные вещи, непостижимо уму. Я ему как-то задала этот вопрос, он в ответ запыхтел что-то насчет самодостаточности и позитивного мышления, так это у них называется. Я не стала ему объяснять, что это у всех так называется и что радоваться тут нечему.

Теперь они с хохотом носятся вокруг кухонного стола, параллельно вынимая из корзины припасы, до меня доносится звук поцелуя. Похоже, до ужина дело не дойдет, предлагать им мою стряпню бессмысленно, им сейчас не до того. Кроме того, эта дурочка желает сама поражать его макаронами с кетчупом, что она там видела, бедняжка, в своем общежитии, страшно подумать…

В окно видно, как в доме напротив развивается кипучая деятельность. Задастые ребята в белых комбинезонах разматывают какой-то кабель, а хозяйка, помолодевшая от собственной предприимчивости, бегает вокруг и вертит руками. Возможно, ей даже кажется, что она это делает грациозно. Помимо безбрежного участка, где проживает она сама, регулярно скандаля в ответ на мои поползновения вынести стол на террасу, ей принадлежат еще три дома в городе.

Красавец мой, не наживший к 50 годам ни кола ни двора, ненавидит бедную старуху и любит порассуждать о гибельной силе денег. Старый сплетник уверяет, что муж сбежал от нее в Австралию с молодой секретаршей, не вынеся ее буржуазной зловредности. Тетка, однако, не унывает, перестраивает второй этаж и сверкает новой челюстью всем на зависть. Мой дурак, в свою очередь, тоже скачет и насвистывает, предвкушая сиесту в своем кабинете в обществе этой Хаси, вообще-то ее зовут Рейчел.

А меня зовут Леа.

Была сегодня на презентации так и не поняла чего в каком-то отеле. Отель поразил воображение. Шеренга костюмированных официантов на фоне длинного клеенчатого дивана.
Презентация проходила в обычном режиме захолустного шабаша - программу вел трогательный педик, похожий на тугой бутон, что сзади, что спереди. Дамы были в парикмахерских прическах, даже молодые, что совсем уже ни в какие ворота. Торжественно разыгрывались призы в виде офисных чайников и прочих фенов. Кухня отеля была представлена превратно понятой фаршированной рыбой, это были холодные закуски, горячего, невзирая на страстное ожидание, не было совсем.
А еще была культурная программа.
Сперва на дам нахлобучивали авторские шляпки (в углу присутствовал шляпочный стенд, откуда неестественно улыбалась авторша)и протаскивали их в таком виде поперек зала. Дамы держались храбро, решившись, видимо, идти до конца.
Потом тугой, как бутон, ведущий исполнил то ли две, то ли три песни про весну, держа присутствующих в непрерывном напряжении перед предстоящим розыгрышем офисных чайников.
А потом вышла Наташа Пивоварова, которую, в общем, мало кто заметил.

Маленькая женщина с неестественной мимикой. Живая легенда. Я четырнадцать лет не видела ее вблизи.
Мумия с кокетливой прической и чуть ли не с бантиком кланялась во все стороны в своей обычной коломбинской манере, выставив морщинистые локотки. Звук был жуткий, вокруг жрали парикмахерские прически. Она пошла по залу, показывая сильно пожившую спину и абстрактно улыбаясь, отчего лицо ее приобретало совсем уже нездешний вид, морщины перевешивали прическу. Она подходила к столикам, и у одного из столиков она сняла парик, под которым оказались какие-то освенцимские клочья, это была абсолютно мемориальная голова, голова помешанной старухи, она улыбалась и разевала рот над девичьим платьем Коломбины.

Это было поучительное зрелище.

Пойду-ка я, пожалуй, повешусь.

В молодости, года в 24, у меня был молодой любовник. Именно таков был его статус, поскольку самому ему было то ли 18, то ли около того. Я страшно гордилась тем, что могу позволить себе такую прихоть, кроме того, мальчик был действительно золотой и любовь была с большим надрывом. Мальчик этот жил у меня несколько месяцев. То, что он нигде не работал, подразумевается само собой, он был юн и хрупок, как анемон, и не без творческих поползновений опять же. Я в те времена была не то чтобы глупа, а как-то рассеянна в этих вопросах. У меня варилась своя жизнь, мне было не до глупостей типа подсчитывать, сколько он съедает. Да что он там съест-то, этот эльф, думала я.
У эльфа, однако, тоже была, видимо, какая-то внутренняя жизнь. Иначе чем объяснить тот факт, что раз в месяц, получивши от папаши какие-то бледные алименты, он неукоснительно отправлялся на рынок, где на все эти деньги до копейки набирал ерунды и радуясь неизвестно чему, приносил ее в дом. Это был его час. Весь вечер он сидел торжественный и даже объятия его становились в эту ночь снисходительно-небрежны. Все средства, отпущенные ему на месяц жизни, он без колебаний раз за разом тратил на это ощущение. Бедный ландыш, он хотел быть мужчиной.

Черепашка наша ест только из рук. Листик салата на полу ей никак не одолеть. Она с ним мучается полчаса, после чего бессильно роняет голову на лапку и замирает в отчаянии. Мне ее так жаль, что я готова часами стоять на четвереньках, подсовывая ей кусочки. Она в них вцепляется жадно и страстно, становится на цыпочки и разевает ротик. При этом она часто промахивается и цапает не листик, а палец. Слишком часто. Иногда она досадливо отводит листик лапой и тянется к пальцу, презрев условности. Бежит к нему со всех ног, встает на дыбы и вцепляется. Очень сильно.

Я начинаю ее побаиваться.

Звонит поклонник и домогается встречи. Договариваюсь с ним на восемь вечера в ближайшем кафе, кладу трубку. Ничего, в сущности, не произошло. Сейчас утро, до восьми вечера вечность. До кафе две минуты ходу. Разве плохо выскочить перед сном на полчасика пофлиртовать, спрашиваю я себя. Плохо. Только что передо мной простирался безбрежный день, теперь он бесповоротно отравлен. Мне придется об этом помнить. Смотреть на часы. За полчаса что-то надевать, рожу красить. Переться куда-то ради этого типа. Я его уже заранее ненавижу.
В семь часов тип звонит с извинениями, он не успевает. Как я его люблю!!!

Завтра должны придти гости. Жизнь мне не мила уже накануне. Разве плохо, если пара хороших друзей придет поболтать? Разве трудно накрыть стол на четыре персоны? Плохо. Трудно. Стол - это час работы, привычной и даже приятной. Но день перед этим отравлен бесповоротно. Я ненавижу этих людей, мне жаль этого вечера.
В шесть часов (стол накрыт, я в отчаянии) гости один за другим звонят с извинениями, они не успевают. Как я их люблю!!! Безбрежный вечер простирается передо мной, он снова мой, этот вечер. Счастье пришло в мой дом.

Несколько дней мне отравляет жизнь и лишает сна предстоящая встреча с работодателем. Я нисколько его не боюсь, мне ничто не грозит, мне просто отчаянно не хочется с ним встречаться. До тошноты не хочется, до спазмов. В назначенный день я, одетая, накрашенная и настроенная на победу, звоню и отменяю встречу под каким-то смехотворным предлогом. Ощущение счастья затопляет меня. Выход найден.

Если нельзя делать то, что хочется, может быть, хотя бы не делать того, чего не хочется?

Однажды я познакомилась с садистом. Т.е. это был вполне приличный мужчина, но я, едва разглядев, сразу же так прямо словами и подумала:"Садист." И чем дольше я с ним говорила, тем больше убеждалась - садист, однозначно.

И что вы думаете? Так и оказалось.

А мы завели черепашку. Вот.

Зовут Рози. Она у нас красавица, бегает так, что не догнать, а притомившись, забирается в свой угол (никогда в другой, только в этот)и медитирует там часами. Три дня не ела ничего вообще, я уже думала - не жилец, а сегодня как вцепилась в свой салат - агенты Эйвона нервно курят в уборной, по сравнению с ней они все меланхолики и ипохондрики. Поевши, совершила пробежку по кухне (8 кругов) и снова задремала. И никто-то ей не нужен.

Здравствуй, сестра...

Он там был самым главным, на этой стажировке, какой-то местный профессор, Надя не вникала в его регалии, она только сразу поняла, что он тут главный. Стажировка вообще была игрушечная, она так за все время и не сумела понять, о чем все так переживают и чего хотят. Ей все нравилось - городок был красивый, времени навалом, муж далеко. Курорт.

Франц (так его звали) увязался за ней в первый же день, подвез туда, подвез сюда. Пригласил на свидание в какую-то кофейню. Надя не поняла ни названия, ни адреса, она вообще не привыкла ходить по адресам, он повторил и два, и три раза, на третьем разе заметно обозлившись. Тоже, видимо, не привык повторять дважды.

Свидание прошло в обычном режиме, Франц молол чушь, Надя хлопала глазами, короче, вечер удался. Впереди было мероприятие у чуть ли не бургомистра, на которого Наде было плевать, но она пообещала, что после официальной части пойдет, так и быть, с Францем ужинать. Он ей понравился. Что-то в нем было пронзительное, отвага самоубийцы. Надя умела замечать и ценить такие вещи.

Вечер у бургомистра был мало того что людным, он был нескончаемым. Франц порхал от компании к компании, он, судя по всему, любил это дело. Надя изнывала, ходила с бокалом, сидела под пальмой, даже за ворота выползала - там ей сразу становилось легче, там не галдели и не бубнили, а была ночь и пустынная дорога под луной. Автобусы уже не ходили. Она бы уехала еще час назад, но ведь она обещала Францу ужин - слинять без единого слова было бы вульгарно, а что бы она ему сказала? Возьми меня на ручки?

В итоге наступила ночь, а вечеринка все не кончалась, и Франц блистал и фонтанировал на радость стипендиатам из развивающихся стран, а Надя сидела со своим бокалом теперь уже под олеандром, заложница своего честного слова, на такси у нее не было.

Наконец все кончилось, Франц подошел к ней, посадил в свой "Мерседес", повез туда и сюда, потом полюбил и любил еще год, разнообразно мотая нервы. Надя переживала и даже плакала иногда, но все это как бы понарошку. На самом деле она так и не опомнилась от этого вечера под олеандром. Так и осталась в недоумении...