Одна девочка была несчастна в своей семье. Как-то в ней было бедненько и простовато, и совершенно не с кем поговорить, короче - оттуда надо было срочно валить и сооружать себе другую семью, как в кино. Девочка была трудолюбивая и очень старалась, хоть материал ей достался не очень. Но она не сдавалась, потому что твердо знала - семья должна быть такой, чтобы не оскорблять своим видом хороший вкус, а еще она верила, что такую семью можно изобразить из живых людей, и упорно работала в этом направлении.

В процессе у нее родилась другая девочка, угодив прямо в гущу этих стремлений. Другая девочка лбом оказалась покрепче и вообще погрубее, поэтому она, осмотревшись в этих декорациях, сразу сделала вывод, что в семье ничего хорошего быть не может, какая б она ни была, и от этого вывода никогда уже больше не отступала. Она не инвестировала в собственную семью ни единого умственного усилия, воспринимая ее примерно как менструацию - отвратительную, но неизбежную мелочь.

У второй девочки, кстати, подрастает следующая девочка.

- Это какие-то удивительные люди, они вообще не понимают, что такое личное пространство. Они все время лезут рядом сидеть, рядом идти - господи, как можно рядом идти, это же как каторжник с ядром, рядом спать - вообще кошмар, такое впечатление, что они вообще не умеют сами, им надо к кому-то присосаться и душить, - она устраивается у него под мышкой и закуривает.

- Это мне еще повезло, - говорит она и кладет левую руку ему на колено, - это мне страшно повезло, что у меня муж не из таких, и что в квартире много места - каждому найдется свой угол, где его никто не потревожит, это ведь такое счастье, - говорит она и трется виском о его подбородок. Да, - говорит он, - тебе повезло, а меня вот так дергают все время, я всю жизнь не знаю, куда от этого деться, - говорит он и поворачивает к ней лицо, потому что так ближе.

- А есть ведь совсем дикие люди, они норовят зайти без дела, просто пройти мимо, подойти с каким-нибудь идиотским вопросом, чуть ли не "чем занимаешься?", представляешь себе этот кошмар? - она тушит сигарету, встает и идет к плите, и правый бок у него сразу весь отмерзает, и отчего-то делается больно, а она тянется к шкафчикам, что-то смешивает не глядя, и не глядя зажигает огонь, и стоит все время вполоборота, не сводя с него глаз, а он встает и подходит поближе, пока не становится небольно.

-Я никогда не понимала, зачем им это надо, я всегда ужасно страдала от этого, - говорит она, помешивая над огнем не глядя, и вдруг поеживается, словно ей холодно, и он обнимает ее, и они стоят вместе и молча смотрят, как медленно поднимается черная пена.

Это случается обычно с теми, кому есть что сказать, да некому, как-то так сложилось.

Они очень любят влюбиться, чтобы наконец все рассказать. Нечего ржать, идиоты. Влюбляются именно для этого. Ну, в том числе. Ну, куда-то же надо в конце концов пристроить эту душу, чтоб не болталась, как курица в авоське за окном.

Плохо другое. Те, кому вы принялись все рассказывать - они ведь из ваших рассказов ни бельмеса не понимают. Им просто нравится звук вашего голоса.

А хуже всего то, что вы это понимаете. Вы понимаете, что эти ваши откровения - пустой звук и белый шум, и страшно грустите на эту тему, и совершенно не понимаете, что если кому-то просто нравится звук вашего голоса - это и есть то, за что вы боролись.

Если человека гладить по лицу, то можно ему очень легко, быстро и небольно вылепить совершенно другое лицо, гораздо лучше.

Считается, что это, лучшее лицо увидите только вы, а больше никто не увидит, т.е. что это вы для себя так забавляетесь. Не верьте, это неправда. Это лицо увидят все, он его еще долго будет носить. Потом сотрется, конечно, ну так и вы ведь не Господь Бог.

Что значит - какое из них настоящее? Кто вас таким словам-то научил? Глупее вопроса и придумать-то невозможно.

Любовь - она ведь для того, чтобы делать из некрасивого красивое, а больше она ни для чего.

Сильного партнера хочется, сильного. Чтоб уважать. Чтоб гордиться. Чтобы вес и мощь, броня и гусеницы. Чтоб никого не бояться, потому что - он кого хочешь задавит.

Да, задавит. Да, любого. Вот хоть на жену его посмотри. Тоже так хочешь? Уверена?

Сильного партнера хочется, сильного. Чтоб восхищаться, чтобы млеть. Чтоб страсть и темперамент, чтобы отвага и безрассудство, чтоб никого не бояться, потому что он любого за тебя порвет.

Обязательно. Но сперва он порвет тебя.

Сильным должен быть партнер, сильным. Умным, терпеливым. Не вестись на провокации, не впадать в экстазы, не махать руками - тихо, беспощадно душить. С таким не пропадешь.

И хватит кашлять уже, и руки убери.

Когда-то, жизнь назад, я была такая нежная, что если сутки не виделись - мне уже сквозило отовсюду смертным холодом, а если мне вечером не позвонили - я к утру все уже похоронила и сама лежу без чувств.

В каком-то смысле это было удобно. Какую бы подлянку мне ни заготовили, я ее всегда встречала во всеоружии. Я всегда была первая в этой очереди на тот свет.

Теперь мне не надо быть первой, у меня другие задачи. Мне не холодно, и не больно, и не горько от таких пустяков. Мне от них, если честно, вообще никак.

Теперь, если кто-то вздумает испортить мне жизнь - ему придется побегать. Я ему помогать уже не стану.

А то привыкли, понимаешь, на готовое.

"Костюм, ботинки, носки и портфель по законам стиля могут быть любого цвета, при условии, что он черный."

Весной женщина обычно взыскует прекрасного, а замужняя женщина взыскует прекрасного круглый год, потому что это ж невозможно. Под прекрасным она подразумевает любовь,< а вовсе не литые диски, как я>.

Если у женщины высокая природа и тонкая душевная организация, она мечтает о неженатом сверстнике, который вызволит ее из этой тухлятины. Женщина попроще неженатых сверстников опасается, и не без резона.

Если мужчина к 35 - 40 годам не был женат, его уже никому не разгрызть. Что уж там мама с ним проделывала в детстве, мы никогда не узнаем, но в пищу он не годится однозначно. Если он недавно развелся - это означает, что ему буквально давеча наплевали в душу, и он долго и с удовольствием будет вами утираться. Если он развелся давно и при этом до сих пор в поиске - значит, он предпочел количество качеству и с этого пути в ближайшие годы не свернет, замучаешься триппер лечить. Кроме того, неженатых мужчин в этой возрастной группе вообще трагически мало, а трагически много женатых, которые, впрочем, ничуть не хуже и с которыми можно мечтать об избавлении примерно с тем же результатом.

Существует легенда о мужьях, способных перегрызть цепь и устремиться к новому счастью, презрев опасность. Этот миф распространяют брошенные жены, и он многих ввел в заблуждение, и совершенно напрасно. Я знаю лично полтора десятка брошенных жен и ни одного мужа, которого бы новая страсть выманила из семьи. Этот перекос в статистике всегда меня как-то настораживал.

Поэтому женщина попроще на избавление не рассчитывает, а хочет она островка радости, лучика света и, не побоюсь этого слова, огонька в ночи своей беспросветной жизни. Женатый мужчина, полупридушенный дачами, бабками и кроватями, не имеющий, как правило, в собственном доме ни единого своего угла (женатые мужчины как-то так умеют устраиваться), очумевший от тоски и безнадежности - влюбляется с той же самой целью. Он тоже хочет огонек в ночи и прочую путеводную звездочку, и жить бы им да радоваться при таком совпадении устремлений, но тут немедленно выясняется, что огонек в ночи имеет у этих двух страдальцев совершенно разную конфигурацию.

После того как оптичен первый секс, второй секс и контрольный в голову, когда адюльтер вошел, так сказать, в берега - счастливец, допущенный к сердцу, перестает вибрировать, начинает реже звонить, пренебрегать договоренностями, прекрасно обходится без койки и порой даже позевывает. Лирическую героиню страшно оскорбляет такая перемена участи, она начинает размышлять об обманутых надеждах, а если она из деревни, то ее умозаключения начинаются словами "добился своего, подлец". Ей кажется, что попрали ее женскую гордость, в то время как ее, наоборот, вознесли на пьедестал.

Для мужчины крики, беготня и страсти-мордасти - это не то, к чему он стремится. Этого добра у него и дома есть. Он хочет, чтоб как дома, но без запар и чтоб погладили. А в остальном чтоб как дома - спокойно, надежно и раз в неделю прильнуть душой, и если мужчина предлагает подруге такой режим - это очень серьезная заявка. Это значит, он намерен быть с ней долго, он встроил ее в свою жизнь, она достойна быть его тихой заводью.

Проблема в том, что подруга его представляет себе островок счастья совершенно иначе. Ей не надо, чтоб как дома, только покудрявей и чтоб не чавкал. Спокойно и надежно раз в неделю - от этого она и дома не знает куда деваться, при условии, конечно, что дома ее не бьют. Она хочет феерии и безумств. Женщина, проводящая свои дни по горло в болоте, не видит большой разницы между болотом и тихой заводью, она протягивает ручки к своему избавителю в надежде, что по его слову на месте болота забьют фонтаны, чтобы не сказать гейзеры, причем все как один в закатных лучах.

Если уж совсем просто, то для женщины любовь - это когда ее все время тормошат, а для мужчины - когда его наконец перестали тормошить.

Но в целом они вполне могут поладить, а мужчину в этой ситуации даже можно поздравить, он обрел то, о чем мечтал, он обрел свой огонек в ночи, ну то есть как обрел - украл у нее.

Любовь - это страшное слово, это сигнал, что жизнь кончилась, а началась работа, и работа каторжная.

Как только тебе вскочило в голову, что вот же ж оно, главное, за которое надо лечь костьми, что вот это и есть твоя настоящая жизнь, - в ту же секунду ты перестаешь жить и начинаешь толкать эту вагонетку.

Во-первых, раз оно главное, оно не должно быть каким попало, оно должно быть хоть мало-мальски фотогенично. Ты вылизываешь эту картинку, пока она не впишется в твои стандарты. Если этот несчастный маленького роста - ты переходишь на спортивную обувь, если он нищий жлоб или мыслитель не от мира сего - сама покупаешь ему рубашку поприличнее, если он не понимает юмора - любуешься его бицепсами, а если у него брюхо, то пусть вообще не вылезает из своего Ландкрузера - в нем он ослепителен. Когда что-то становится главным, его необходимо отфотошопить до состояния фото на одноклассниках, и на это уходит очень много сил.

Потерять главное - это потерять все. Один неосторожный шаг может погубить всю эту сказку, и ты начинаешь контролировать себя, как радистка Кэт. Ты не дышишь, не чихаешь и не пукаешь - ты формируешь имидж , отныне вся твоя жизнь - это послание. Ты никогда не звонишь сама, не говоришь лишнего, нежно улыбаешься и смотришь вдаль, и все это складывается в главный мессидж - "не бойся меня, я не буду тебе в тягость". Когда любимый порет обидную чушь или совершает запредельные мерзости - ты молчишь и смотришь с пониманием, и это должно сигнализировать "не бойся меня, истерик не будет, со мной хорошо". Если тебе вдруг весело, ты не веселишься, тебе не до этого - ты играешь спектакль "со мной весело, и вообще я охуенная". А когда ты говоришь "на полсантиметра левее", то это означает не на полсантиметра левее, а вот какая я легкая и продвинутая в сексе. Чувствовать ты давно уже ничего не чувствуешь, чувствовать тебе некогда, ты борешься за свое счастье, ты толкаешь эту вагонетку по колено в песке, потому что у тебя любовь и главное, и нельзя сомкнуть глаз, нельзя себя выдать, ведь если на минуту расслабиться - все увидят, какая ты плохая, и тогда всему конец.

А вот когда не любовь и не главное, ты не носишь эти вериги. Тебе не надо никого усовершенствовать, ты абсолютно не страдаешь оттого, что на нем не такие носки, а если он порет чушь, ты спокойно говоришь ему: "Ну и хуйню же ты несешь." Если любимый ведет себя как мудак, ты не делаешь умное лицо, а прямо говоришь - любимый, ты мудак. Если тебе хочется ему что-то рассказать, ты рассказываешь, не боясь ему разонравиться, а если тебе весело, ты не боишься быть нелепой. И если ты просишь на полсантиметра левее, то это означает, что тебе нужно на полсантиметра левее, и больше это ничего не означает. И звонишь ты сама, когда захочется, потому что тебе не нужно быть гордой и самодостаточной, раз это не главное и пусть все видят, какая ты плохая, тебе плевать.

И когда немножко вот так поживешь, вдруг оказывается, что ты совсем не плохая. Ты, оказывается, не нелепая и навязчивая, а добрая, забавная и трогательная, как трогателен бывает всякий, кто отказывается от власти, кто просто идет на тепло, не возлагая на него никаких надежд и не называя его всякими страшными словами.

У меня закончился загранпаспорт.

Сделать нормальный паспорт старого образца, куда можно вписать ребенка, где нормальная анкета и уютный районный ОВИР, где всем на все насрать - мне не дали (муж в соседнем районе проделал это играючи за полтора часа). В моем районе старые паспорта не делают, у них нет бланков, или мозгов, или совести, короче, чего-то там у них для этого нет, и меня отправили в городской ОВИР или как там это теперь называется оформлять эту биометрическую дрянь. Как будто трудно сразу вытатуировать номер на запястье, тоже мне нанотехнологии - не нами, чай, заведено. Пробежавши весь круг по третьему разу (заверить по месту работы и прочее дерьмо), я с беспаспортным же ребенком под мышкой встала в очередь в восемь утра.

Очередь двигалась так споро, словно впереди была освенцимская печь. Я вообще с большим подозрениям отношусь к госучреждениям, где простор, чистота, удобства и порядок. Где бардак и свалка - еще есть шанс уцелеть, если уж тебя туда занесло, а вот если все быстро и охранник любезно улыбается - надежды нет никакой, оттуда не возвращаются.

Белокурая дама изучила мою анкету и поставила знак вопроса на строчке о прежних фамилиях. Там следовало написать либо "не меняла", либо на что меняла и когда.

На моей совести четыре загранпаспорта и виз без числа. Ни разу в жизни я не заполняла эту строку, я ее просто игнорировала, и всем было плевать. Раньше в анкетах была строка "девичья фамилия", а не "другая", так я, собственно, девичью и ношу. Я замялась, и белокурая дама это уловила. За утаивание сведений, сказала она, бла-бла-бла. Сурово карается, сказала она, все ведь есть в базе данных. А перед ней лежала копия моей трудовой книжки, единственная улика, которую мне за эти годы не удалось уничтожить.

Хреновый из меня партизан. Я во всем призналась, все подписала, и теперь эта пакость будет вечно фигурировать в моих документах и в документах моей дочери. Это если меня еще не спросят, почему я за предыдущие двадцать лет ни разу об этом не заикнулась, и где мои прочие другие фамилии.

У меня были другие фамилии. Меня не отпускали из дома иначе, чем замуж. Чтобы уйти из дома, я рада была замуж хоть за черта, хоть за дьявола. В моей семье считалось, что отстегнуть человека от батареи можно только, если немедленно пристегнуть его к другой батарее. Мужей своих я не ставила в грош, изменяла им направо и налево, а когда они начинали в грубой форме требовать борща - немедленно разводилась. Я вообще не понимала, что там пищат эти ничтожества, которые попались мне случайно под руку. Мне было 18 лет. В 19 лет я перевелась на заочный, устроилась на работу, и замуж выходить мне стало незачем, а когда много лет спустя меня подловил мой теперешний муж, я уже кое-что соображала и фамилию оставила свою.

Зачем я тогда каждый раз меняла фамилию? Я была ребенком. В совке было так мало развлечений. Я так рвалась подальше от семьи, что не то что фамилию - дактилоскопию готова была сменить. Теперь за мной будет вечно волочиться этот гнойный бинт, это память об унизительном недоразумении, память о годах, которые я так рада была забыть навсегда.

Я ведь, в сущности, так мало хотела, молодая и глупая. Я хотела жить одна и спать с тем, с кем захочется. Ради этого я выходила в эти замужи, и именно так я в них, в этих замужах, и жила. Они были мерзкие, но в них все равно было лучше, чем дома, потому что родителей я боялась, а бояться ебарей мне было смешно. Вот так они мне теперь отомстили, эти ебари. Как лицо порезали на вечную память.

Как бы мне изловчиться и протолкнуть в сознание моей дочери ту простую мысль, что секс не надо документировать, даже если тебе очень скучно и хочется праздника. Вообще ничего не надо документировать, даже то, что тебе кажется сейчас очень важным, детка, потому что очень скоро наступит время, когда тебе не захочется об этом вспоминать.

За тобой приехали, за тобой опять приехали, словно не было этих трех лет, и ты, вся молодая и легкая, ставишь правую ногу на подножку, и взлетаешь на сиденье, твое тело помнит, как это делается, оно помнит все, оно ничего не забыло, оно помнит эту легкость, эти свои джинсовые колени, и этот ветерок из окна, и этот взгляд искоса, и эту радость, оно сберегло это для тебя, твое тело, оно сберегло для тебя все, от чего ты отказалась, спрятало и сохранило.

Ты забыла, а оно помнит, как оборачиваться, и как запрокидывать голову, и что чувствуешь, когда твою руку накрывают другой рукой, и весеннее солнышко слепит тебе глаза, и ты действительно не видишь, что это другая машина и другая рука, и волосы на этой руке совсем другого цвета, а оно и не знает, что есть на свете разные цвета, оно, твое тело, оно просто делает, что умеет, оно просто тащит из себя эту нитку радости, как паук, как шелкопряд, оно живет с этой катушкой внутри и плевать оно хотело на эти твои потери и эти твои решения, и вообще на все эти глупости.

А если ты снова вздумаешь с ним бороться, то неизвестно еще, кто дольше проживет. Потому что у него внутри - катушка, а у тебя внутри нет вообще ничего.

Траур снят. У меня полный рот идеальных зубов, и улыбаюсь я непрерывно - соскучилась. Я и с брекетами не сказать чтобы сильно тушевалась, и неделю с обточенными пеньками ржала почем зря, сидя щербатой стороной к собеседнику, я вообще храбрая. Я умею жить с физическими недостатками, можете мне поверить. Но теперь - совсем иное дело. Теперь и храбрости не надо, можно отдохнуть.

Ювелир вставил мне в кольцо выпавший камень при мне и бесплатно (за предыдущий камень он взял 500 рублей, брекеты еще стояли). Когда я паркуюсь, мне не сигналят злобно, а выбегают поучаствовать. Меня больше никто не подрезает. На рынке мне отрезают лучший кусок.

Ребенок ошеломлен. С чего бы нас все вдруг так полюбили, с чего вдруг все стали такие добрые, волнуется она. Что мне ей сказать? Что молодым и красивым всякий рад помочь, а старых и страшных всякий рад добить? И что ей делать потом с этим знанием, спрашивается в задаче?

Я вздыхаю и говорю - береги зубы, детка.

Петроградская сторона - прекрасный район, я всегда хотела там жить. Там такие улочки, такие дворики, я бы съела такие дворики.

Сегодня я попыталась поставить машину в таком дворике. Там была подворотня, а стало быть, проезд, и еще решетка и деревце. Я хотела забиться в угол, где ни проезда, ни дверей, чтоб никому не мешать.

Не тут-то было. В первом этаже активизировались разом все окна. Скажу сразу, я видала всякие окна, но тут и я струхнула. В каждом окне появилось по женщине, они махали руками, а потом они открыли форточки(вот таких форточек я точно никогда не видела) и стали как сквозь вату вопить нечленораздельное, и все они были одеты так, как не одеваются даже в больнице перед клизмой. Когда я осознала, что все они в косынках, я поняла, что угодила в портал на тот свет и надо срочно уматывать. А они вопили и при этом крестились. Все четыре. При том, что это были разные квартиры, выходившие на разные стороны света.

Нерасселенные первые этажи. Коммуналки. Если человек видит, что во двор въезжает машина - боже, как же близко ему бежать до окна. Ситцевые занавесочки, ситцевые косыночки, пыльные морщины. Они все были моложе меня.

Я убралась оттуда, как с кладбища в полночь. Могли ведь и стекла побить. Откуда им знать, что собственность священна? Их вот креститься научили, ну пусть хоть что-то. Хотя лучше бы их научили вести себя поскромней.

Таковых есть царствие небесное, и хватит с них, я считаю.

Моя подруга everlasting_cat укоряет меня, что я пишу только про еблю и вообще, по ее меткому выражению, "размахиваю <пиздой> гениталиями" и ни фига не раскрываю прочие грани своей сложной натуры. Она тревожится за мою репутацию и опасается, как бы я не пала жертвой собственного имиджа, как бывало уже со многими.

Поскольку everlasting_cat я последние 25 лет беспрекословно слушаюсь во всем, потому что она лучше знает, эти упреки меня сильно обеспокоили и я засуетилась в поисках достойного ответа. Спонтанные ответы типа "а чем мне прикажешь размахивать?", "а у меня есть еще какие-то грани?" и "а что, можно писать о чем-то другом? что ж вы молчали???" успеха не имели, everlasting_cat на такое не ведется, она вообще ни на что не ведется, чтоб вы знали, как мне тяжело.

Ну что сказать? Скажу правду. Есть вещи, про которые мне не только что писать, а даже и говорить зазорно. Я скажу больше - мне про них зазорно даже думать. Я имею в виду такие вещи, как работа, насморк, поездки, покупки и стряпня. Т.е. вы уже поняли, что сюда относятся практически все вещи на свете, можно не продолжать этот список. Вся эта дрянь делается в рабочем порядке, я не боюсь замарать рук, я могу над этим пошутить, но ничто никогда не заставит меня этим интересоваться, потому что это означало бы признать, что это и есть моя жизнь, а для этого я слишком спесива.

Вот когда любовь - тут да. Тут не только что борщ - тут любая брюква рдеет в лучах и любая лужа драгоценно мерцает, и ты не просто как дурак трюхаешь от дома до гаража, а ты трюхаешь от дома до гаража весь такой из себя, и каждый фантик на дороге посылает тебе свой привет. Любовь, она как-то облагораживает все это безобразие.

А все эти рассуждения на тему - это такой суррогат, на котором можно продержаться от любви до любви.

Вот уже много лет не существует лучшего способа меня рассмешить до спазмов, чем СМС-ка: "Извини, смогу только вечером".

На светофоре ей улыбается и машет красный Лексус, ничего, она привыкла, ей от этого даже весело, окно едет вниз и до нее доносится что-то про "вечером", но тут, слава богу, зажигается зеленый.

Странно, думает она, как для них это просто. Деревянные какие-то, ей-богу. Это же не в ванной дрочить, это же обнимать чужого человека, прикасаться к нему. Его же гладить надо, другого способа не придумали еще. По лицу, по груди. В штаны к нему лезть. Он же чужой. Меня же сразу вырвет.

Ну, когда любовь - понятно. Это когда тебя трахают, потому что иначе тебя не заполучить, и очень скоро перестают, потому что уже заполучили и уже как бы незачем. А потом ты два года ни с кем не можешь. Тут ничего и не скажешь, любовь - она такая.

Еще бывает, что ползком этак вотрутся в душу, вроде не чужой уже, и на этом стоп. Ты бы, может, и рада, а он просто не знает, как это делается. Не будешь же сама бронировать отель и презервативы закупать, это уж как-то совсем ни на что не похоже.

Или этот, на черном джипе. Усики еще такие сутенерские, мечта колхозницы. Все шоколад таскает, хоть я его не ем, вот где здоровая психика и никаких рефлексий, вспотела уже уворачиваться. Этому только дай, будет в обед забегать подкрепиться, не отвадишь потом, знаю я эту породу.

На самом деле ведь со всеми так - либо сама потом не знаешь, куда его девать, либо он, бедняга, не знает, что теперь со всем этим делать, и так все это уныло и мерзко, что лучше уж и не начинать. На одно "за" всегда найдется десять "против", думает она, сворачивая к дому, этот ваш секс так называемый - это только потрындеть, и ничего больше.

Она заруливает во двор, в окнах горит свет, значит - муж дома, он выйдет поздороваться и снова уйдет к себе, даст ей жить, а утром оставит ей на столе немножко денег. Они прекрасно ладят, они никогда не разговаривают, потому что и так все ясно, и никогда не прикасаются друг к другу, потому что своих не ебут.

Вам ничего не хочется. Есть вам невкусно, трахаться скучно, разговаривать бессмысленно. Вы презираете все, что жизнь вам предлагает, оно оскорбляет вас своей банальностью. Какую чушь несут все эти люди в надежде вам понравиться, как ничтожны их притязания. Никогда, никогда вы не станете участвовать в этой пещерной вакханалии, ничего она в вас не пробуждает, кроме злобной тоски, вы одиноки на этом балу Сатаны, где все вальсируют в голом виде.

Он стоит чуть поодаль, полускрытый колонной, и лик его бледен, а глаза мечут молнии, следя за вами неотрывно. О, эта сдерживаемая страсть, о, эта смертная решимость. О, этот взгляд добермана, пытающегося трахнуть хозяйский сапог, - каких только чудес он не обещает. Нашелся человек, который хочет вас не как огурец под водку, а так, как надо - как в последний раз, причем без всякой надежды.

Сдерживаемая страсть вообще очень обаятельна, потому что она пробуждает фантазию. Она несет в себе некий экзистенциальный градус. Это вам не деловитые подходцы любителей здорового пищеварения, это совсем другого качества товар. Вы невольно представляете себе ту феерию, в которую эта подавленная страсть однажды взорвется, и ловите себя на мысли, что, пожалуй, готовы эту феерию допустить, что дело того стоит, что эта чужая страсть оплодотворит вашу бесплодную душу.

Страсть, однако, продолжает самозабвенно булькать у себя под крышкой без малейшего развития, и спустя какое-то время вы начинаете слегка недоумевать, потом раздражаться, а потом посылаете все это дело в пень, потому что сколько ж можно и где уже в конце концов анонсированный спектакль?

Вы не разглядели вовремя один важный нюанс. У этого человека те же проблемы, что и у вас. У него тоже проблемы с аппетитом. Он не хочет вас получить, он хочет вас хотеть. Не мешайте ему.

А главное, не вздумайте с ним спать, имейте милосердие. Его счастье так легко спугнуть, и снова будет черная бездна равнодушия, вам ли не знать, что это такое.

Приходит мне в ночи сообщение. "Жесткий анал, ты как?".
Я, как учтивый собеседник, отвечаю. "О да. У меня и страпон есть. Готовь задницу."

Казалось бы, все ясно. Почему этот человек ерзал еще полтора часа и грозился меня придушить?
Люди так сложны и непредсказуемы, что я теряюсь.