Задушевный мой друг Лодмастер (http://www.liveinternet.ru/users/loadmaster/) шел позавчера вечером домой. Подошли, доебались. Он в табло. Его ножом.
Навещала его сегодня в больнице - голова обвязана, кровь на рукаве, все дела. Судя по окрестным царапинам - пара сантиметров левее, и перерезали бы глотку.
Братцы, не ходите вы вечером. Хрен с ним, с гаражом, паркуйтесь во дворе. Жизнь дороже, ей-богу.

Мужа не было четыре дня, я чуть не спятила от радости.

В доме было счастье - чистота, тишина и еще что-то, не знаю, как назвать. Когда по дому приятно пройти. Когда твой дом тебе друг. Когда спокойствие, такое густое и плотное, что ты все время, каждую минуту думаешь - за что мне такое счастье, когда стелишь новые простыни, когда читаешь ребенку на ночь сказку без всякого телевизора, когда все время улыбаешься без всякой причины, просто потому, что никто не мешает.

Он вернулся сегодня поздно вечером.

Он ничего не успел испортить, он спит. В доме чистота и тишина, и никто мне не мешает. Но мой дом мне уже враг, и нет мне здесь ни покоя, ни радости, и совершенно все равно, какие простыни, все равно все пропало, и совершенно бесполезно каждый день дожидаться, когда он уснет, чтобы праздновать эту тишину, словно он не уснул, а уехал.

Это совсем не одно и то же.

Меня тут давеча ошеломила мысль, что я, оказывается, уже полгода не плакала. Т.е. ни разу.

Последний раз я плакала - и то не по уму, а так, прослезилась, - в марте месяце, да и то не от горя, а от сентиментальности (обпилась шампанским и вспомнила, что судьба неумолима). Я даже лето на даче пережила как-то так, страшно сказать, улыбаясь.

Это что же, получается, что я счастлива? Так, что ли, получается?

Этим летом в Австрии. Местный Петер, золотой души старичок и большой друг Советского Союза, за столом в компании рассказывает о своем питерском приятеле.

Приятель этот женился на женщине с дочкой от первого брака и прописал обеих. Потом у них что-то не заладилось, развелись. Квартира оказалась неразъезжабельной. Бывшая жена устроилась работать в какой-то общепит и стала погуливать в условиях той же двушки, плюс девочка подросла и тоже стала проводить время, скажем прямо, не в библиотеке. Приятель, видя такое дело, быстренько познакомил бывшую со знакомым финном и выдал замуж, где они теперь обе и благоденствуют.

История имеет успех. Вот зачем он это сделал, изумляются все. Не иначе, он святой. Редкий, светлый человек. Развелся, но позаботился, это надо же.

Зачем-зачем, говорю я. Затем. Надо же было как-то убрать ее из квартиры.

За столом воцаряется тишина. Все отводят глаза, словно я сказала что-то неприличное. Добрейший Петер глядит на меня с состраданием и мягко говорит - Сонечка, ты очень симпатичный человек, но откуда столько негатива? Почему ты видишь во всем только плохое???

Я не вижу в этой истории ничего плохого. Я восхищаюсь поступком этого мужика. У него была проблема, и он решил ее не просто достойно - он решил ее изящно, картинно. В лучших традициях комедии_дель_арте, когда главный плут разруливает дело так, что счастливы все и никто не пострадал. Но решал-то он свою проблему, он хотел остаться один в своей квартире и водить туда Машу, Галю и Любу, а не наблюдать свою бывшую с полотенцем на голове и с мужиком в обнимку. Для этого он ее не убил, не посадил и не выбросил на улицу, а пристроил в хорошие руки, потому что он приличный человек. Что в этом плохого и где здесь негатив?

Почему здравый смысл стал чем-то постыдным? Почему все так вскидываются, если хотя бы намекнуть, что жизнь состоит не в том, чтобы чесать свою карму, что она состоит из простых, довольно грубых и порой неаппетитных вещей, которые, кстати, не делают ее менее прекрасной. Откуда взялась эта мода какать хрустальными шариками и чуть что, призывать на помощь иные миры?

Тут с этим-то миром не знаешь, что делать.

Одна девушка работала в супермаркете на салатах и ей открылась истина, которую не вместит душа - салаты готовятся, оказывается, из всякой дряни. Ссылку я потеряла, но этот пост читали все, и у комментаторов душа оказалась тоже не сказать чтобы емкая, эта сенсация всех буквально пронзила. Никогда больше, никогда больше они не станут покупать салаты в супермаркете.

По моим наблюдениям, у большинства людей очень плохо со здравым смыслом, а еще они плохо считают в уме. Если бы они хорошо считали в уме и не питали всяких вредных иллюзий, они бы понимали, что принимать пищу из чужих рук следует с большой осторожностью. Для этого достаточно мысленно поменяться местами с тем, кто тебя кормит, будь то продавец или ресторатор.

У толкового ресторатора производство практически безотходное. Каждый продукт имеет несколько градаций, из которых съедобна только первая, самая дорогая. Все остальные позиции меню приготовлены из отходов и предназначены для безумцев, вообразивших, что их здесь кто-то любит.

Принцип здесь простой - хороший товар идет в те блюда, где его видно, где косяк не скроешь, как бы ни хотелось. Стейк с кровью или medium готовится из свежего мяса, иначе скандал. Мясо с трехдневным стажем дожидается того, кто закажет стейк well done, и оно его дождется. Когда мясо не годится уже даже на well done, проще говоря - когда оно уже пованивает, из него готовят рагу, или же оно идет на всякие солянки, где из-за специй вообще ничего не разобрать. Недоеденный well done перемалывается в пирожки или в начинку для блинчиков. Салаты опять же, там из-за майонеза ничего не видно.

Суши-бар заказывает свежего лосося и разделывает его. Хорошее филе идет на нигири-суши - там все на виду. Обрезки закатываются в роллы, из скелета варится суп-пюре. Весь день эти нарезанные кусочки сырой рыбы лежат на столе, либо в холодильнике, который открывают каждые две минуты. По-хорошему все, что осталось к концу дня, в пищу уже не годится. Именно поэтому в меню существует раздел спайси-суши. Покрошить эту тухлятину в острый соус - и у вас ничего в хозяйстве не пропало.

Я никогда не работала в ресторане. Просто если бы у меня был свой ресторан, я поступала бы именно так. А те, у кого действительно свой ресторан - вряд ли они глупее меня, иначе у них не было бы ресторана.

Когда я ем в заведениях, я заказываю те вещи, которые труднее всего испортить. Никаких соусов, никакой, боже упаси, китайской кухни, никаких непрозрачных супов. Исключить диверсию невозможно, но не надо ее провоцировать.

В молодости, обедая в служебном буфете, я брала только одно блюдо - крутое яйцо. В него точно не залезть, думала я. Оно, кстати, стоило довольно дорого - эти были тоже не дураки.

Когда два человека друг другу понравились, то сперва им ни до чего, они заняты тем, что дивятся этому чуду. Они его, это чудо, облизывают со всех сторон и даже не гнушаются обсуждать, настолько они бывают потрясены.

Примерно так же люди наблюдают радугу. Они расцветают улыбками и кричат - ой, смотри, радуга. Ой, здорово как. Потом они делаются тихи и задумчивы, и улыбки их еще некоторое время бывают обращены внутрь, как у беременных, потому что радуга как-то очень быстро куда-то девается.

Если люди грамотные, они найдут способ продлить миг озарения. Они будут каждый день прощаться навсегда, а каждый следующий день, соответственно, восставать из пепла, и всякий раз чудо будет как новенькое, и этот день сурка может длиться очень долго, буквально годами.

Гораздо сложнее, если расставаться никакой причины нет и даже не придумать. Время идет, чудо никуда не девается и как-то перестает уже потрясать. Жить под вечной радугой - большое искусство и не все его умеют.

Вы уже показали друг другу все свои игрушки, вам нечем больше друг друга удивить. А дозу надо увеличивать, иначе ломки, вы уже подсели на это удивление, вам без него не жизнь. Обычно в таких случаях люди женятся, просто от отчаяния. От бессилия, от невозможности выйти на следующий уровень, смертельная доза - и кирдык, так проще.

Я не знаю, как попадают на следующий уровень. Я там никогда не была. Но он же есть?

Когда мне было восемь лет, это был еще дремучий совок, и жизнь у маленьких девочек была совсем не так изобильна, как теперь, она, эта жизнь, была, скажем прямо, довольно скудна. Их сокровища не валялись по всему дому, образуя плодородный слой. Они трепетно хранились в специальном месте, и ежедневно извлекались на предмет полюбоваться.

Это были пустые, но по-прежнему прекрасные футлярчики от помады, розочки от сносившихся лифчиков, кусочки какой-нибудь тесьмы - останки, объедки от пиршества взрослой женственности, смутная тень и неясный след того мира, где все якобы блистало и благоухало.

Где дефицит, там неизбежно возникает черный рынок. Во дворе или в школе шел непрерывный обмен этими предметами роскоши, и существовали твердые котировки. Пустая пудреница была эквивалентна двум пустым помадам или четырем обрезкам гипюра с люрексом, это была трезвая и довольно суровая жизнь без всякой лирики, и однажды одноклассница принесла в школу колокольчик.

Он был крошечный, буквально с ноготок, когда-то золотистый, на тоненькой цепочке. Это был, скорее всего, фрагмент какой-нибудь развалившейся привозной заколки или брошки. Он был нечеловечески прекрасен и он звенел.

За этот колокольчик я предложила: французскую пудреницу, две пластмассовых розочки - розовую и голубую, два гипюровых обрезка и кусочек голубого бархата. Это была уже даже не королевская цена, а какая-то инопланетная. Это было так щедро, что даже не эффектно, а просто глупо, и колокольчик мне отдали в недоумении и без всякого респекта, словно пьяного обобрали.

Я ни разу не пожалела об этой сделке, хотя цены я знала.

С тех пор мало что изменилось.

Что все завелись с этим кофе, вот тоже проблемы у людей. Вам не все равно, как это называет продавщица? Вы-то это называете, как надо, разве нет?

А, дети. Дети да. Если бы моя мама тридцать лет назад вообразила, что слово "жопа" будет самым мягким и ласковым в моем лексиконе, она бы, наверно, руки на себя наложила. Она этого слова, по-моему, не произнесла ни разу в жизни. Дети безнадежны по-любому, не стоит об этом беспокоиться.

Я росла на старых радиоспектаклях, там была не только классическая школа, там знали толк в речевых характеристиках. Если персонаж сопел "Эх, хорошо!" - то не глядя было ясно, что в этот момент он утирается портянкой. Этот иммунитет распространяется и на новейшие выражения типа "малька приссал". Просто "приссал" - нехорошо, но иногда неизбежно, а вот "малька" - это уже диагноз.

Со старой школой у меня тоже всегда были разногласия, я до сих пор не могу слышать классического "дощщ" вместо нормального "дождь", и для меня не существует слова "крем" - этот цвет называется "крЭмовый", ну в крайнем случае "цвета сливок". Я консерватор из консерваторов, я вредитель в пенсне, не одобряющий всякой пионерии, а уж как я отношусь к провинциальному выговору, это вообще страшно сказать.

Но если б вы знали, что я вытворяю с немецким. Hochdeutsch - это же школярство, это позор, так я говорю только на лекциях. Я изображаю то еврейский, то франконский, то берлинский, то венский акцент, и звучит это для носителя примерно как для меня звучит какой-нибудь ставропольский говорок. Хорошо, если носитель сам ставропольский, а если нет - лучше звучать провинциалом, чем школяром. Так агрессивнее.

Пусть говорят, как хотят. Им это нужно.

Он натягивает штаны и застегивает ремень, а она любуется, как он это делает. Ей кажется, что никто на свете не застегивает ремень мужественнее, чем он. Ему пора, его жена звонила уже два раза. Он берет ее за плечи и опускает голову. Как мне не хочется от тебя уезжать, говорит он. Ничего, говорит она, когда мы поженимся, ничего этого не будет, и они оба смеются, это у них такой пароль, чтобы снять пафос. Они веселые и храбрые ребята, им все нипочем, раз уж так получилось.

А муж за меня не заступился, говорит она, пришлось все самой. Бедная моя, говорит он, бедная моя, и берет ее в охапку, и весь хмурится от сострадания. Ничего, говорит она, ничего. Когда мы поженимся, ничего этого не будет, и оба они смеются с облегчением, и радостно тычутся носом друг другу в шею.

Он смотрит, как она красится перед зеркалом, и лицо у него молодое и счастливое, а она косится на него радостно и поднимает пряди в прическу, и он улыбается недоверчиво и наконец все-таки говорит - как я тебя люблю, боже мой, как я тебя люблю. Ничего, говорит она, когда мы поженимся, ничего этого не будет, и они оба начинают смеяться, потому что они привыкли смеяться на этом месте.

Этим летом родители как-то посыпались, как сговорились. Папа полежал в больнице, у мамы нашли диабет, а теперь вот и папа мужа по скорой в реанимации. Типа если кто забыл, то напоминают, на каком мы свете, собственно, чтоб не расслаблялись.

Если для кого это экзистенциальная проблема и всякий там Танатос, то только не для меня, к сожалению. Абстрактная смерть не вызывает у меня никакого ужаса. Там будет уж всяко не скучнее, чем здесь. Я и про своих-то в этом контексте думаю очень спокойно, что уж говорить о чужих. Чужие вообще нужны ровно столько, сколько они нужны, а потом они не нужны вообще ни для чего. Я ничего не имею против смерти родителей мужа, причем желательно сначала папа, потому что вдовцы из простых имеют мерзкую манеру жениться и прописывать, в то время как вдовицы из простых таким фантазиям, как личное счастье, не подвержены вообще, ну разве что назло. Родители мужа, если опустить вопрос, зачем им вообще понадобилось рождаться на свет, нужны только, чтобы вовремя умереть и оставить квартиру. Квартира у них примерно такой же бриллиант, как они сами, т.е. жить в ней можно только от большого горя, но как оборотный капитал сойдет.

Своих, конечно, жалко. Но не очень. Они тоже звено в пищевой цепочке, каким были их родители, и каким стану я, когда пробьет мой час. Я специально родила свою дочь так поздно, чтобы поколения успели смениться, чтобы не было этой толкотни, когда она войдет в репродуктивный возраст. Больше мне не на что было рассчитывать. Когда моя дочь вырастет, их квартира будет ее, а это очень приличная квартира.

Когда человек ощущает себя не говном в проруби, а членом клана, его миссия - поднять планку и внести лепту. Лечь навозом в ту землю, на которой произрастет следующее поколение. У богатых это происходит, может быть, более незаметно и не так больно и трудно. Там дедушка, основатель империи, любя и посмеиваясь, доверяет сделку внуку, только что вылупившемуся из Гарварда. У бедных это происходит именно так - нудным, рвотным, муравьиным трудом каждое поколение увеличивает на чуть-чуть семейный капитал. И каждое поколение имеет при этом чуть-чуть более льготный старт, потому что родители позаботились. И через четыре поколения мы имеем наследника состояния, при условии, что четыре поколения упорно, муравьино трудились, во всем себе отказывали и имели не больше одного ребенка.

Есть, конечно, другие способы. Можно родить необычайно удачливого сына. Можно подложить дочь под кого надо и счастливо угадать. Я старалась, видит бог, но я не удачливый сын и меня ни под кого не подложили, а сама я не сообразила по молодости. Я думала, что если я приумножила семейный капитал в четыре раза, то я молодец. А на самом деле я просто внесла чуть больше навоза в эту грядку, чем ожидалось, а больше не изменилось ничего.

Я видела таких женщин в Германии и в Швейцарии, наследниц не состояний - недвижимости. Все, что нажил клан, досталось им, и им не надо было ни работать, ни продаваться замуж.

Когда моя дочь вырастет, у нее будут три квартиры. Как она ими распорядится, это ее дело. Я этого, надеюсь, уже не увижу.

До какой все-таки степени женщины себя не уважают, это просто волосы дыбом и по коже мороз, стоит только представить. Об них, считай, ноги вытирают, их не ставят в грош, а им все божья роса, что с ними ни делай.

У подруги хахаль, второй год к ней ходит - принесет чахлую розочку, поест-попьет (она всякий раз ужин, а как же), переночует и привет. На полмашины уже, наверно, наночевал. Другая подруга к своему вообще сама ездит, ему так удобнее. Приедет, привезет полную сумку, сама приготовит, переночует и домой, он ее даже не провожает - она же на машине, какой смысл. У третьей просто полный вперед - у самой негде, любимый не чешется, и она сажает его в машину и везет куда-нибудь за город в мотель, ночь любви типа. Сама же и платит, это ж надо докатиться, кошмар и ужас.

С вами такого никогда не случится, правда? Вы твердо знаете, что есть вещи, на которые женщина пойти не может, потому что есть же в конце концов какие-то основы, и главная из этих основ – не платить за любовь денег, это почетный долг мужчины, а для женщины это предел падения. Речь не о безработном муже, с которым и в горе и в радости и т.д., хотя и здесь есть разные мнения, речь именно о любви, т.е. когда до совместного выживания дело еще не дошло, и когда мужчина – это все-таки мужчина, а не близкий родственник.

Любовь стоит денег, как и все хорошее на этом свете, за исключением разве что районной библиотеки. Ваш любимый не чета этим козлам и гордо несет это бремя, вылезая из кожи вон при своем скромном доходе. Он приносит вам букет (500 рублей при большой сноровке), он ведет вас на концерт (билеты 2000 на двоих плюс 300 рублей в буфете, если без бутербродов). Вы обедаете в уютных недорогих ресторанчиках подальше от центральных улиц, потому что у вас есть совесть и он вам нравится, но все равно меньше 700 рублей на двоих обед стоить не может. Кофе с мороженым в каком-нибудь Кофе-Хаузе стоит, как ни странно, ровно столько же. Если он приходит к вам домой, то приносит не просто бутылку вина, а бутылку вина плюс то, что вы любите, т.е. опять-таки на 1000 рублей, и вам лестно такое внимание. Если дома у вас мама, сын и замужняя сестра в условиях двушки – он снимает номер в гостинице, потому что у вас все-таки любовь, а не ленинский субботник, и стоит это начиная от 1500 рублей за три часа.

У меня всегда было подозрение, что люди начинают жить вместе не потому, что друг без друга ни минуты не могут продышать, а потому, что так дешевле.

Итак, ваш любимый на высоте, а вы на пьедестале, и если прибавить к этому маленькие подарки, которые так дороги вашему сердцу, то получается, что он работает фактически на ваши свидания (мужчин с высокими доходами мы здесь не обсуждаем). А видитесь вы часто, потому что у вас любовь, и вам хорошо и весело вместе, и всюду он платит, не моргнув глазом, а вы угрызаетесь и рдеете, глядя на этот героизм. Ваши попытки снизить пафос и сменить формат результата не дают – воскресный день в парке (катание на лодке 200 р., пиво с чипсами плюс воздушный шарик) обходится в те же 600 рублей, что и ваши тихие обедики в любимом кабачке.

Если у вашего рыцаря дела идут чуть получше, все эти цифры умножьте на четыре – в остатке будет то же самое.

Если же дела у него идут так, как было описано выше, то в самом ближайшем будущем они пойдут еще хуже, у него либо загнется бизнес, либо начнется новый (долги и ни копейки на руки), либо он потеряет работу, к примеру.

Т.е. он-то будет все тот же, только на этот раз совсем без денег.

Ресторанчики ему будут уже не по силам, и вы станете говорить, что не голодны, и заказывать стакан пива и ничего больше. К вам домой он станет приходить не с вином и с продуктами на ужин, а только с вином, а вы начнете покупать для этого ужина отбивные и салат – это ведь нетрудно и недорого, не сидеть же вечер впроголодь, подруга заглянет – вы и то тортик купите, а тут все-таки любимый человек. И однажды наступит момент, когда вместе с отбивными и салатом вы купите и вино – вы ведь привыкли, что свидание – это маленький праздник, а не чай с бутербродом. А если вы живете в квартире не одна, то настанет день, когда вы сами закажете отель и сами его оплатите, потому что вы очень любите этого человека и хотите быть с ним вдвоем прямо сейчас, а поехать можно и на вашей машине, потому что у него, так получилось, нет денег даже на бензин.

Вы будете лежать на этих простынях вся мокрая от счастья, и на какую-то секунду вам вдруг станет зябко, вам покажется, что все это где-то уже было или вы об этом слышали, но эту мысль вы никогда не додумаете до конца, вам захочется пить и вы дотянетесь до воды, которую сами купили по дороге, потому что после любви всегда хочется пить.

Моя подруга sempre_idem повесила душераздирающую песенку. Сходите к ней, послушайте.
http://sempre-idem.livejournal.com/80684.html

Боятся все. Ну, почти все.

Спрашиваю - а ты чего больше боишься? Мне надоесть или что я надоем тебе?

Подразумевается, конечно, что все в нем завопит - я недостоин, не отбирайте это чудо, я буду стараться, а вслух не будет сказано ничего, потому что на такие подлые вопросы не отвечают.

А он спокойно и серьезно отвечает - что ты надоешь мне.

Наш человек. Знает, чего стоит бояться. Не зря я его выбрала.

Перед Троицким мостом я не успела на зеленый и на желтый затормозила. Белый Пассат, ехавший за мной желал, очевидно, проскочить, злобно сигналил и показывал фак, а потом вышел и направился ко мне наказывать.

Красный там долгий.

Он был молодой, лет тридцати, не то чтобы брутально-спортивный, а какой-то весь целлулоидный, гладкий и блестящий, их сейчас много таких.

Я хладнокровно прикинула, что он может со мной сделать. Может схватить за руку и одним движением сломать ее в локте об окно (я езжу, высунув локоть). Может через окно снести мне челюсть, а она у меня и так ломаная, и меня предупреждали, чтоб больше - ни-ни. Не попадет по челюсти - засветит в висок. Может открыть дверь и бить куда попадет. Может пнуть по машине со всей дури, ну это вообще пустяки. Потом уедет.

Я подняла стекло и заблокировала двери. Он подошел и кричал, что щас по ебалу и еще всякие подробности.

Ни на одну секунду мне не пришло в голову, что передо мной все же, как ни крути, человеческое существо, которое кого-то обнимает, которое кто-то называет папой, которое понимает человеческую речь. Это был потусторонний, инопланетный ужас, другая форма жизни, с которой ничего нельзя сделать, только убежать или спрятаться, только не соприкасаться, не вступать в контакт, иначе смерть.

Я живу среди них с рождения, я спокойно их просчитываю и обычно успеваю спрятаться.

Будь со мной в это время мой мужчина, он бы не дал меня в обиду. Он бы не стал прятаться, он знал бы, что делать с тем, кто ему помешал. Он такой, он не стал бы долго думать.

Он тоже такой.

Сначала были отели, как у всех, а как же. Вырваться из этой жизни, ускользнуть, показать ей язык, сначала такая была задача. На три часа сдавался номер, и три часа они доказывали, что они живы еще, что никто их не поймал, не привязал и не кастрировал, три часа они обнимались, словно под камерами, и быстро уставали, потому что все это было не то, и они это понимали, хоть и храбрились. Два часа было то, и они замирали, закрыв глаза, а потом начинался третий час, час прощания, и с ним они совсем не знали, что делать, но она придумала, девочки вообще хорошо соображают, она ловко и быстро собирала все, и, как ураганчик, бежала в ванную краситься, а он ею любовался, и она это знала, и не закрывала дверь.

Эта жизнь, вырванная, выцарапанная из-под настоящей, она была такая маленькая и совершенно не терпела никаких упоминаний, никаких намеков, она сразу сдувалась от этого, и они берегли ее, как могли, не намекали и не упоминали. Им хотелось думать, что это их медовый месяц, что они наконец принадлежат друг другу и не заняты больше ничем, и они думали это изо всех сил, пока однажды в номер не позвонили с рецепшена совершенно неожиданно, три часа уже истекли, оказывается.

Они этот отель давно уже ненавидели, не того, совсем не того им хотелось, но тут подоспело лето, дачный сезон, семьи куда-то делись и стало можно поужинать дома, а перед этим пройтись и купить еды на ужин, сладко и робко толкаться у прилавка, и нежно толкаться у плиты, и знать, что можно сидеть за столом сколько хочешь, как дома, а потом можно не прыгать в машину, а пойти спать вместе, и утром поцеловаться, еще не проснувшись толком, потому что теперь они играли уже в другую игру - как будто они живут вместе, понарошку, и как раньше они понарошку обнимались и падали, так теперь они понарошку выбирали зелень и собирали посуду, и взбивали перину, и подливали друг другу кофе. А потом им досталась эта квартира, досталась задешево, потому что ненадолго, и тут уж они совсем слетели с катушек и тащили туда любую соломинку, тарелки и подушки, и торжественно ездили их выбирать, как настоящая семья.


Эта жизнь, что они себе отвоевали, она была такая трогательная, ее было так жалко, они все пытались ее как-то выходить, как-то спасти, он покупал какую-то посуду, она покупала ему какие-то рубашки, они жили, словно зажмурившись, словно им по двадцать лет, и тарелки у них все красивее, и рубашки все дороже, словно впереди их ждет робкое счастье вместе, какие-то утра и воскресенья, как будто им предстоит повзрослеть рядом друг с другом, начать сначала и всего добиться, как будто впереди их вообще что-то ждет.

Такого роскошного пиара мне еще никто не делал. Спасибо, девочки!


"О, ну так это ж ебнутая Сонечка. Пишет она прекрасно, но очень говенный человек, потому что - и в данном случае это не интернет-аргумент - несчастная и недоебанная тетка, вынужденная ломаться на двух с половиной работах, чтобы обеспечить себя, ребенка и отчасти мужа-лоботряса, и при этом у нее сказочная любовь к прекрасному во всех отношениях мужчине, которому она нахер не нужна. Типичная история, таких писательниц в жанре "литература обиженной женщины" в рунете пруд пруди. "
http://ch-duff.livejournal.com/258178.html?thread=2487682#t2487682

"Мама, иди скорей смотреть, там интересная передача про маньяков!" - позвал меня ребенок вчера глядя на ночь.

Я радостно побежала, предвкушая дидактический эффект - "Вот видишь, детка, как опасно гулять одной во дворе!" и т.д.

Надеждам не суждено было сбыться. Вместо полезных для здоровья страшилок нам показали три броневичка, с которых одновременно несли истошную чушь трое крайне неприятных людей, а еще один был на подтанцовке
, т.е. заполнял паузы воплями типа "Доколе???" и "Что нам делать с педофилами???" По существу дела не было сказано ни слова, зато было много криков на тему "Всех на кол", а также "Как мать говорю и как женщина - всех на кол". Подтанцовка в промежутках разогревала зал, и зал радостно кричал что велено.

Речь шла, как выяснилось, о том, что доколе новая статья в УК то ли поправка, не помню, недостаточно сурова, и если немедленно не прижать педофилов к ногтю, они скоро всех переебут. Смертная казнь, а как же, и еще вешать листовки на дверях уличенных в безобразии, типа здесь живет педофил (давно у нас погромов не было, да).

Я, знаете ли, сама мать малолетней девочки, не говоря о том, что когда-то и я была малолетней девочкой. Я тоже очень плохо отношусь к насильникам и считаю, что маньяку - маньячья смерть и все такое. В этой мысли, кстати, нет ничего нового, и совершенно не обязательно для этого пересматривать УК.

Насильник насилует не потому, что его окрыляет мягкость наказания. Насильственные действия сексуального характера, да еще в отношении малолетних, да еще, не дай бог, сопряженные с убийством - и так относятся к особо тяжким преступлениям и караются вполне себе сурово. Вряд ли насильник говорит себе - пойду-ка я изуродую какого ни то ребеночка, ну в крайнем случае отсижу пятнашку, делов-то. Насильник насилует не потому что за это мало дают - за это много дают. Он насилует потому, что его плохо ловят.

И несчастная малолетняя проститутка из беспризорных, и первоклассница, которую мать продает за бутылку, и девочка, которую с колыбели растлевает отчим - они будут молчать, сколько бы не давали по этой статье. Настоящим жертвам эта истерия ничем не поможет. Маньяк будет и дальше маньячить, сутенер сутенерствовать, а насильник - насиловать. Все эти вопли про педофилов - они совсем не про детей, на детей всем, как всегда, наплевать, они пешки во взрослых играх. А игры вырисовываются веселые.

Народец приучается правильно реагировать на пароль, вырабатывается павловский рефлекс. Пароль очень грамотный, задевает правильные струны. Кто возьмется защищать педофила? Дураков нет. Все сразу представляют себе детский трупик в овраге, и ярость благородная захлестывает остатки мозга. А между тем под действие этой статьи подпадает не только изверг, который душит девочек в чулане. И первокурсник, который занимается любовью со своей шестнадцатилетней подругой, и отец, купающий в ванне свою годовалую крошку - они все тоже считаются педофилы. Ненасильственные действия сексуального характера - очень расплывчатая формулировка, как ты ее в кодексах ни распиши. Трогал десятиклассницу за грудь? Пожалуйте в кутузку. Поменял малышке памперс - прощай, мужик, ты ж до гениталий дотрагивался. Спортивных тренеров надо истребить как класс, а про детских гинекологов даже думать не хочется.

Если хорошенько завести народец на эту тему, маньяков останется ровно столько, сколько было, а вот у остальных граждан жизнь сильно переменится.

Политические перестановки станут абсолютно бесплатными. В прошлое уйдут избирательные кампании как таковые - достаточно намекнуть в телевизоре, что противник педофил, и пусть скажет спасибо, если его не линчуют.

Невероятно упростится конкурентная борьба. Все рейдерские технологии станут не нужны - конкурент просто сажается по педофильской статье, и компания ваша.

У опостылевших мужей не останется никаких шансов на жилплощадь, и вообще разговор с ними будет короткий. Соседка-пьяница больше не будет собирать бутылки, вы сами будете давать ей, сколько попросит, иначе она завопит на весь двор, что вы приставали к ее дочери-дошкольнице - все видели, как вы качали ее на качелях вместе со своей дочкой. Детки тоже быстро смекнут, что к чему, и двоек в школе больше не будет, а педагоги-мужчины побегут от детских учреждений, как от чумы. Расторопная девушка путем шантажа к 18 годам играючи накопит себе на платный вуз.

Изувеченных детей меньше не станет. Зато взрослые будут ходить под статьей поголовно и будут как шелковые. Пока только мужики, женщины пока нужны, чтобы рожать, но потом и для них что-нибудь можно придумать, чтоб боялись и нишкнули.

Первый раз, что ли.

- Бросай ты это дело, - говорит она ему, - бросай. Ни денег, ни радости, кому, кому ты отдаешь свою жизнь. За что ты ее отдаешь. Она тебе совсем не нужна?

- Бросай это, - говорит она, - бросай. От тебя скоро вообще ничего не останется. Если все время, годами делать то, что тебе противно, если все время, годами терпеть унижения - от тебя скоро вообще ничего не останется. Душу так дешево не продают.

-Душу так дешево не продают, - говорит она, и обводит взглядом свою комнату, свой белый диван и дорогую люстру, где из пяти лампочек горят две, и часы, которые давно не ходят, а из соседней комнаты орет телевизор, и она вся сжимается от этого звука, по телефону этого, конечно, не слышно.

-Так дешево - нет, - говорит она, - нет.

А знаю я вот чего.

Все происходит правильно и здорово, если каждый считает, что делает для другого слишком мало хорошего.

И не мастурбирует на тему "Я скотина" или там "Ну что ж поделать, так сложилось", а просто идет и делает еще, потому что очень хочется.

Потому что очень хочется сделать хорошего.