Терзаема чувством вины (опять не ночевала дома и вообще мать-кукушка), решила устроить ребенку праздник.

Это я час назад не помню, а тридцать лет назад - помню прекрасно, старческая деменция, все дела. Я отлично помню, что праздник - это не с мамой в театр, а с подружкой в кино, и не спорьте. Взяли подружку, короче, и поехали в кино, типа легла костьми (про чувство вины не забываем ни на секунду).

Муж (папаша в смысле) подружку не берет никогда, не нанимался отвечать за чужого ребенка. И платить за него, кстати, тоже.

Мы стояли в очереди за билетами на эту их Алису, когда по внутреннему радио приветливо прозвучало, что всех посетителей просят немедленно покинуть ТЦ. ТЦ на два корпуса и на четыре этажа, их лестницы я видела, а с воображением у меня все в порядке, и два ребенка на руках, один из которых чужой.

Я где-то говорила, что не умею бегать? Я, может, еще говорила, что я плохо паркуюсь и выпарковываюсь тоже так себе? Не верьте.

Мы вылетели первыми с этой забитой стоянки и, пока все толкались жопами, усвистали за переезд и дальше, к другому ТЦ, где ребенки получили пиццу, и кино, и наклейки, а я все два часа, пока шел фильм, ходила кругами и прислушивалась, готовая в любой момент ворваться, схватить и спасти, и так всю жизнь, всю жизнь.

Я ненавижу этот город. Я презираю эти красоты, как рыбная торговка презирает море.

Мне невыносимо жить по пояс в снегу, а потом по пояс в грязи, я уже не помню, какая у меня походка - я хожу три месяца в году, а все остальные ползаю растопырившись.

Как здесь ездить, об этом я даже говорить не хочу.

Я ненавижу этот город до судорог, до визга - вечный отстойник, черная дыра, слегка, но не чрезмерно облагороженная Воркута.

Есть же нормальные места с нормальным климатом. Почему бы не уехать в Краснодар, к примеру? В Одессу, я не знаю?

Почему-почему. Потому. Питер - это круто. Никогда человек, родившийся в Питере, не уедет в Краснодар.

Как никогда человек, родившийся в Венеции, не уедет в Палермо.

Хотя в Венеции, если там жить, вполне себе невыносимо.

Тут кто-то в ленте разорялся, что народ ходит гулять в Мегу и в прочие моллы. Иронично так удивлялся - дескать, тоже мне место для прогулок. Людей посмотреть и себя показать, и все это на ярмарке, кошмар, куда катится мир, кругом деревня.

Мне, конечно, до Меги лень доехать (про то, как здесь ездить, я уже говорила выше), но я там бывала. И вот что я вам скажу. Место, где под ногами всегда сухо и блестит, а сверху ничего гадкого не падает - это и есть место для прогулок, другого нет и быть не может.

Можно было пойти по научной части. Писать статьи, направление захреначить, заседать в президиумах. У меня бы получилось, у меня вообще всегда все получалось. Скучно мне это было, безумно скучно, представить - мороз по коже, такая тоска.

Еще можно было раскрутить бизнес. Сегодня одна точка, завтра три, послезавтра двенадцать. Победа, джип, двадцать шуб. У меня бы получилось, у меня всегда все получалось. Скучно невыносимо, до боли, до визга скучно.

Написать книгу, а там и вторую, и третью. И кто-то меня знал бы, и даже деньги какие-то. Не могу - скучно, так предсказуемо все, так вторично, вырежьте мне мозг, а то я от скуки сойду с ума.

Я хотела только одного, если честно. Я хотела только любви.

Не хотела я никакого успеха.

Я хотела, чтобы не наглядеться, и чтобы каждый взгляд - как слово, чтобы не наговориться - и каждое слово, как прикосновение, как ласка. Я хотела, чтобы каждый миг - счастье и смысл, чтобы каждый жест - послание и каждый поступок - признание, я хотела просыпаться и засыпать с улыбкой, вариться в этом крошечном мире, чем меньше, тем лучше, хоть они, эти миры, и не живут долго, и чем они меньше, тем короче их век, - все равно я выбирала это.

Теперь у меня это есть, маленькое - меньше некуда, ему положено было бы умереть недели через две, а оно все дышит, второй год уже тянется этот медовый месяц, горит этот ханукальный огонь на пустом месте, а я все никак не поверю в чудо, я все жду, когда же станет скучно, потому что я привыкла, что хорошее - это скучно всегда.

Как она ревнует меня к малейшей моей радости, как отважно она дерзит, вызывая этот мир на бой, не показывая страха, маленький солдат, охраняющий свои рубежи.

Не бойся, моя маленькая храбрая девочка, мама никуда от тебя не уйдет, раз уж так сложилось, что мама тебе до сих пор нужна. Я, помнится, в этом возрасте вполне уже зачерствела, а ты оказалась такой нежный цветок, ты не со мной борешься, ты борешься за меня, вот чудеса.

Я тоже была нежный цветок, когда ты родилась, я была полна сострадания и рыдала от любой несправедливости, - ты дала мне побыть такой, и я вечно буду это помнить и вечно буду за это благодарна, потому что ни до, ни после я такой не бывала и теперь уже не буду никогда.

Никогда больше я не возьму на руки своего младенчика, младенчик весит сорок килограмм, приехали, девять лет.

Нет, я не то чтобы не верю. Я верю.

Я просто через три дня об этом забываю. Ну приснилось, бывает. Проснулась - и нет, ничего нет, все нормально. Так ведь не всегда было. Теперь так. Ну такая защитная реакция, наверно, такая кастрированная память, что я могу поделать.

Всю жизнь отовсюду слышала - не давай расслабиться, погладила - сразу ударь, гипнотизируй контрастом, интригуй переменчивостью. Всю жизнь презирала эти бабьи игры и никогда, никогда этим не занималась, даже из любопытства, потому что это вообще-то подло.

А теперь получается, что в воскресенье еще падала на грудь, в понедельник по телефону отвечала нежно, во вторник - грустно, а в среду - с такой уже ехидной прохладцей, как чужому. Все, как учили. Человек, получивши такую реакцию, сто раз умрет от ужаса, а если так каждую неделю - подсядет на эти качели и никуда не денется. Вот какая я грамотная сука.

Но я же совсем этого не хотела. Это такой побочный эффект. Я правда забываю, я стараюсь помнить, закрываю глаза, пытаюсь представить - а оно расползается, не дается, ну не живет оно дольше трех дней.

Никак не живет дольше это чувство, что меня кто-то любит.

Я вообще очень многого не понимаю в этой жизни, и в том числе я совершенно не понимаю разговоров о работе в том виде, в котором их ведет большинство людей - ой, надо сделать это-это, а тут еще и это, а эти вон чего, держите меня семеро.

Когда, скажем, художники собираются выпить водки - они же не рассказывают друг другу, как нелегко им дался вон тот мазок. Это и так все знают. Они говорят о серьезных вещах - об пригласили на выставку, об получен грант, об какая сволочь жулик-галерист. Они говорят не о ремесле - они говорят о деньгах. И то, кстати, не все время.

Мои отношения с работой формировались самым здоровым образом.

После третьего курса я перевелась на заочный, и мне надо было куда-то кинуть трудовую. Трудовая кинулась в деканат смежного вуза, где в мои обязанности входило выдавать преподам какие-то ключи, которые им почему-то не могли доверить на вахте. По окончании смены ключи следовало неукоснительно отбирать и возвращать на место. Все остальное время я читала Маркесов и Борхесов, трахалась на рабочем месте и дружила с кабинетом общественных наук, где пристроились такие же раздолбаи. Там я усвоила первую мудрость - на работу надо вовремя попасть, а больше не надо ничего. Когда меня вызывал ректор с целью попенять мне на безделье, я спокойно отвечала: "Я приехала? Приехала. Свою зарплату я уже отработала."

Спустя три года меня взяли преподавать на курсы, взяли даже не с улицы, а практически с панели. Была лютая зима, в автошколе не заводилась ни одна машина, и я грелась в какой-то каптерке в компании такого же страдальца, который трахал хозяйку этих курсов и решил подогнать ей персоналу. Курсы были коммерческие, платили там много, но повременно. Сознание мгновенно настроилось на новый шаблон и защелкало, как счетчик в такси - при посадке включалось, как доехали - выключалось. Первый шаблон при этом остался в силе - главное, прибыть на вызов, а там само пойдет.

Учеников я с этих курсов уводила как бешеная, в промышленных буквально масштабах, поскольку примерно тогда понятия о трудовой этике в моей голове уже приблизительно сложились.

Понятия эти сводились к следующему. Работать на государство - это позор и неприличие, не искупается ничем, сколько ни укради. Работать на хозяина можно только при одном условии - если его в итоге обобрать до нитки, а потом зарезать сонного. Работать всерьез можно только на себя.

Спустя следующие три года я открыла собственные курсы. Время было нервное, все ходили кто под статьей, кто под дулом, люди были такие же симпатичные, как и всегда, стрессов хватало, короче. Моя картина мира обогатилась следующей мудростью: хорошее в бизнесе - это подсчитывать дневную выручку, плохое - все остальное. Список принципов тоже расширился, их стало три. 1.Главное - вовремя быть на месте. 2.Каждый час работы должен приносить деньги. 3.Бизнес должен быть таким, чтобы его можно было свернуть за один день.

Я, если кто не в курсе, очень люблю свою профессию. А кто видел меня в процессе, тот и сам это знает.

Просто профессия и работа - это не одно и то же. Это как любовь и брак. Вы можете шептать всякое тому, кого любите, и орать всякое в семье. Но вы же не станете об этом рассказывать. Что там рассказывать-то? Максимум, что вы скажете о браке - "достал этот козел".

А о любви вы, скорее всего, вообще ничего не скажете.

Я всегда думала, что счастье - это заснуть. Уйти отсюда. Лучше навсегда.

А счастье, оказывается, это когда боишься заснуть, чтобы не дай бог ни на минуту отсюда не уйти.

Во как.

Все, я созрела для госпитализации, я купила еще одну шубу, ура.

Конечно же, я ее купила не потому, что холодно и не потому, что жопа мерзнет, у меня были более высокие мотивы, их несколько.

Ну, во-первых, это очередная пауза в изнурительной перебранке с прошлым. Вандербильтиха повержена, можно перевести дух.

Во-вторых, всем известно, что богат не тот, кто много зарабатывает, а тот, кто много тратит, так что за последние две недели я сильно поправила свой статус.

Кроме того, мироздание - оно ведь тоже не глухое. Ибо сказано: хочешь цветов - купи вазу. Хочешь тепла и покоя - купи шубу, по-моему, логично.

Ну не без архаики, конечно. Это такое дацзыбао для злых духов. Эй, злые духи. Вам кого? Сонечку, которую всякий рад обидеть? Так здесь такие не живут. Здесь живут совсем другие. А, ну извините, говорят злые духи, обознались, бывает.

К вечеру того же дня прилетела разовая работенка, которая за две недели отобъет эту шубу целиком. Т.е. мироздание, видимо, одобрило эту покупку, судя по тому, что оно взяло на себя все расходы, только разве чек не попросило ему переслать.

Ничего, я ему тоже что-нибудь подарю.

Фольклор вообще - ужасное зло для неокрепших умов. Они и так-то дохлые, а им еще внушают всякие вредные идеи и провоцируют на бег в мешках посредством ярких примеров и даже прямых директив.
Вот зачем-то было, скажем, написано, что надо изгрызть сорок пар железных башмаков, чтобы было щастье. Еще неплохо грянуться оземь и обернуться черт знает кем, если выживешь - это тоже в итоге ничего так поощряется. В основе всякого щастья лежит подвиг, а желательно еще и лишения, а если в основе щастья ничего такого не лежит, то такого щастья нам не надо, пфуй тойфель и изыди сатана.

Ну, кто любит грызть башмаки, тому башмаков хватит, железных или каких уж бог пошлет. Приятного аппетита, и еще приходите, скоро завезут.

Купила себе шубку - золотого цвета. И купила удачно и выгодно, и такая я в ней вдруг разноцветная, нарядная и праздничная - чудо просто и именины сердца.

Мой друг, суровый ветеран, бесконечно далекий от всякого гламура и бабьей возни - две недели сидел со мной перед монитором и обсуждал модели, возил меня по всем этим адресам, наблюдал примерки. Ни разу ничем не выдал, что ему скучно, да ему и не было скучно - я бы заметила. Не раздражался, не томился, не ждал, когда закончится эта ерунда - ну это же важное дело, говорил он, и потом - это ведь приятное дело. А я и не знала, что дело может быть приятным.

Когда шубка подошла, у него загорелись глаза. Не у меня - у него, у меня это место отбито давно. Всю обратную дорогу он на меня любовался, как на невесту, и тысячу раз рассказал, какая я в ней красивая. А когда я довольная вертелась перед зеркалом, он смеялся от радости.

У меня почему-то такое чувство, словно он мне эту шубку подарил.

Я хочу, чтобы поздно вечером, когда я приезжаю с работы, какой-нибудь мужчина не просто валялся, а беспокоился, куда мне поставить машину. Чтобы этот мужчина выбегал на балкон и оценивал ситуацию во дворе, а если ситуация безнадежная - добывал бы лопату и расчищал для меня пространство. И когда я въезжала бы во двор, прыгая в ужасе по сугробам - он был бы уже внизу и дирижировал бы процессом.

А еще я хочу, чтобы при этом на меня не орали за бестолковость, а наоборот, сказали бы хоть одно доброе слово или даже, может, пошутили бы, чтобы я засмеялась.

А без этого - нет, не надо.

Моя главная проблема в том, что я не умею ничего по-настоящему захотеть.

Вот так, как полагается - чтоб к ведьме за приворотом, чтоб каждый вечер медитация, чтоб картинка на холодильнике и под подушкой палец повешенного на всякий случай. Хочу, дескать, вот этого (портрет), и вокруг чтоб розы. Ну или там морской прибой, не знаю, вам видней, чего там положено хотеть. По мне, так чем прибоя, уж лучше креветок в чесноке.

Я очень, очень сильно хотела, чтоб не надрываться на работе и чтоб меня не трогали - так результат налицо, я не надрываюсь больше на работе и меня не трогают. Это работает. А дальше хотеть я боюсь. Если розы и прочий прибой - то куда все остальное? Если розы и прибой, и все остальное вокруг - так это никакого прибоя не захочешь. Не, не дай бог. Пусть оно само как-нибудь.

Старый Зильберштейн просватал дочку и весь в печали. Друзья интересуются, в чем дело.
- Ну шо в чем дело. Завтра свадьба, я обещал десять тысяч приданого, а не хватает половины.
- Зильберштейн, ну вы как дитя малое. Все ж дают только половину от обещанного!
- Они меня будут учить. Вот этой-то половины мне и не хватает.

Когда-то давно я любила одного человека. Он был очень хороший, а еще он был богатый, и женатый без всякой надежды.

Он был травмированный мальчик с комплексом гиперответственности, и жену ему всучили в свое время под этот комплекс, и с этим ничего нельзя было поделать. Зачем-то он в меня влюбился и немедленно начал от этого страдать, потому что это нельзя. Я слова нельзя не понимала и страдала просто за компанию, так бывает.

Я была девушка бедная, и социальная пропасть стучала мне в сердце тяжелым поленом. Меня тяжко ранили эти подарки, которые не духи и не колечко, я лезла из кожи вон, чтобы быть не хуже - ничего не получалось, все равно она была вечно впереди, эта женщина, которой все это досталось даром, по случаю. Я ненавидела его жену всеми силами души, и делала все, чтобы никогда, никогда ее не увидеть, она работала в той же конторе, что и я, и я ставила машину как можно дальше, когда у меня появилась машина, а до этого просто обходила ее машину за километр.

Она была моложе меня на десять лет.

Конечно, я знала ее машину.

И настал день, когда эта машина остановилась прямо напротив меня, и когда я это увидела - у меня отнялись ноги, я час просидела за рулем и не могла выжать сцепление, а потом оставила машину где стояла и пошла, поползла работать.

У нас там такой дворик, где все курят. Она стояла прямо напротив меня и курила в этом дворике, как сама смерть.

На мне в тот день была шубка, белая норковая курточка, старенькая, пожелтевшая - я когда-то купила ее с рук по объявлению за три копейки, она мне очень шла, я помню. Вечером того дня человек, которого я любила, посетовал, что у него требуют шубку - коротенькую, беленькую. Эффектно выглядишь, сказал он.

Я залилась слезами. Сука, тварь, думала я, у тебя и так все, а у меня только моя жалкая шубка, так ты и ее хочешь присвоить, ты даже такую малость хочешь у меня отобрать. Не бывать этому, думала я, он же меня любит, он не даст так надо мной поглумиться.

Прошла неделя. Там варилась какая-то своя жизнь, не про мою честь. "Поехали за шубой."- рапортовал любимый, - "Купил две."

Я ни разу больше не надела ту курточку. Каждый год в декабре я начинаю покупать шубу, это сильнее меня.

Один из любимейших моих учеников, светильник разума и нравственное мерило, пишет мне в контакте:

"Тут приятели из РНБ тестировали электронный межбиблиотечный абонемент. Загнали в поиск Ваши издания: "Alles Klar" или "Spiel und Still" имеются в 14 библиотеках России, включая университетские. А в московской ГНТБ числится 11 экземпляров "Alles Klar", из которых на момент поиска свободны были только 2 )))))))

Вот у кого я учусь )))))"

Парень, ты учишься у меня второй год. Ты говоришь по-немецки, как третий курс МГИМО. Мы с тобой обсуждаем темы в диапазоне от психоанализа до богословия. Хрена ли тебе в этих пособиях, которые я написала и издала из необъяснимой прихоти, находясь в декрете, хрена ли тебе в этих продуктах прогестеронового слабоумия и в каком-то там их рейтинге, если ты видел меня живьем?

А поленись я в свое время издать эти книжки - я что, от этого сделалась бы хуже?

Дорогой Бог! Хватит тыкать меня мордой в мои несовершенства. Я давно уже на пути к исправлению. Социальные условности утратили для меня практически всякое значение, я считай что воспарила над ними. Мне теперь что Крузер, что Нива - все одно, лишь бы полный привод. Какого тебе еще надо рожна, Господи???

С новым годом, товарищи.

Сидели сегодня под елочкой и вздыхали - старые, все в морщинах, впереди ничего и только хуже, жались друг к другу, как сиротки.

Некому было сфотографировать.

Потом, когда-нибудь, смотрели бы на эту фотографию и думали бы - господи, какие мы были молодые дураки, такие красивые и поджарые оба, такие живые, такие влюбленные. И елочка была такая модная, два цвета всего.

Ну это, конечно, при условии, что вообще сумели бы опознать, кто там на фотографии.

Но елочку, елочку-то узнали бы все равно. Хотя тоже не факт.

Салоны я ненавижу (можно даже замутить такую игру - что Сонечка не ненавидит), поэтому первое, что я делаю, попадая в салон - переманиваю мастера к себе на дом. Эти визиты я тоже ненавижу, не сомневайтесь, но это в разы дешевле.

Парикмахерша сегодня явилась вменяемая, хоть и без машинки (в прошлый раз она вообще забыла ножницы, ну все понятно, работать же шел человек, притом, что у меня всегда стричь шесть голов, я забочусь, чтобы дура заработала побольше) и получила свои бонусы. Маникюрша явилась часом позже и не попадала телом в дверь после корпоратива(в прошлый раз она забыла пинцет, тоже все понятно, см. выше). Этот человек должен был резать меня ножницами и выщипывать мне брови. Человек пошел на хуй, как только стало ясно, что он оставит меня без глаз (и без пальцев, если повезет).

Да, мне не дают покоя лавры Бекки Шарп. Почему человек, который идет зарабатывать деньги, не думает от носа и до стены? Человек, который идет зарабатывать деньги, должен думать о том, как побольше заработать. Взять и машинку и пинцет и черта в ступе еще, вдруг удастся впарить.

Здесь никогда не будет капитализма, никогда. Здесь всегда будут одни полоротые дуры со своим вечным "Ой, а я не подумала".

Прокляты, будь они трижды, четырежды прокляты, любые праздники, когда не своим, не любя, а каждому чужому надо за каким-то дьяволом что-то подарить, и у каждого в глазах крупными буквами - сволочи, лучше б дали деньгами, а как я, сволочь, дам деньгами, двести сорок рублей я, что ли, дам деньгами?

Ненавижу я это язычество, этот обычай ритуально сжигать деньги и заклинать тем самым своих демонов, никогда, никогда я с ним не примирюсь, и подарки мои всегда будут ядовиты.

Мне вообще всегда мучительно, физически невыносимо тратить деньги на чепуху.

Больше всего на свете я люблю спать. В смысле просто спать.

При этом мне известны только два режима засыпания - вопреки всему, т.е. мысленно победив чей-то локоть, ввинтившийся в бок, замерзшие ноги и вопли телевизора, это одна техника, сон как победа над ужасом экзистенции. Есть еще другая техника - завернуться в тихое отчаяние, закуклиться в него как мумия, покориться и пойти на дно, для этого даже плакать перед сном не обязательно, это не победа, это слияние, тоже ничего хорошего.

При этом я просыпаюсь от каждого шороха, буквально от снежинки на подоконнике, а заснуть при свете дня - вообще нереально, потому что вдруг что, а я без трусов.

Спать с кем-то совместно - это для меня всю жизнь была фигура речи, я всегда лежала без сна или так, тревожно дремала и думала - вот уйдет, тогда и высплюсь.

Если бы я в свое время была поумнее, я выбирала бы не тех, у кого шире плечи и круче тачка и даже не тех, кто лучше целуется. И даже не тех, у кого больше словарный запас. Я выбирала бы тех, с кем можно спать.

В смысле просто спать.

Я очень люблю, когда обо мне заботятся.

Сегодня обо мне позаботились двое мужчин. Один сообщил мне с утра, что моя машина в сугробе и чтобы я не вздумала на ней ехать в две наши школы, а потом еще на работу и с работы. Я потрюхала пешком, проваливаясь по брюхо, в обе школы с ребенком в зубах, а потом еще на работу, на которую не ходит ни один автобус, а мужчина приехал вечером с работы и лег к телевизору.

Другой мужчина заехал за мной на работу, привез домой, поискал в багажнике лопату, лопаты не нашел, молча за пять минут раскидал этот сугроб голыми руками и молча уехал домой.