- В ту ночь я не мог уснуть. Я плакал. За себя я не боялся, я был
глубоко возмущен. Бессмысленная жестокость смерти, вот с чем я не мог
примириться. Война кончилась, я вернулся домой. Меня всегда тянуло к
машинам, и я хотел, если ничего не выйдет с авиацией, пойти на автомобильный
завод. После ранения меня сначала не тормошили, но потом они захотели, чтобы
я начал работать. А за такую работу, как они хотели, я не мог взяться. Она
мне казалась никчемной. У меня было время подумать. Я все спрашивал себя,
зачем нам дана жизнь. Мне-то просто повезло, что я выжил, и хотелось на
что-то употребить свою жизнь, а на что - я не знал. О Боге я раньше никогда
не задумывался, а теперь стал о нем думать. Я не мог понять, почему в мире
столько зла. Я понимал, что очень мало знаю, обратиться мне было не к кому,
и я стал читать что попало.
Когда я рассказал все это отцу Энсхайму, он спросил: "Значит, вы четыре
года читали. И к чему вы пришли?"
"Ни к чему не пришел".
Он поглядел на меня так любовно, что я смешался. Чем я мог вызвать в
нем такую приязнь? Он стал тихонько барабанить пальцами по столу, словно
что-то обдумывая, и наконец заговорил:
"Наша мудрая старая церковь пришла к выводу, что, если человек
поступает как верующий, вера будет ему дана; если он молится сомневаясь, но
молится искренне, сомнения его рассеются; если он покорится красоте
богослужения, власть коей над человеческим духом доказана многовековым
опытом, мир снизойдет в его душу. В скором времени я возвращаюсь к себе в
монастырь. Не хотите ли вы поехать со мной и пожить у нас несколько недель?
Вы могли бы работать в поле с нашими младшими монахами, могли бы читать в
нашей библиотеке. Как переживание это будет не менее интересно, чем работа в
угольной шахте или на немецкой ферме".
"А почему вы мне это предлагаете?"
"Я вас наблюдаю три месяца. Возможно, я знаю вас лучше, чем вы сами
себя знаете. Стена, отделяющая вас от веры, не толще листка папиросной
бумаги".
На это я ничего не сказал. У меня было странное чувство, точно кто-то
ухватил меня за самое сердце и тянет. Я сказал, что подумаю. Он заговорил о
другом. Потом до его отъезда из Бонна мы больше не говорили ни о чем
связанном с религией, но, уезжая, он дал мне адрес своего монастыря и
сказал, что, если я надумаю приехать, надо только чиркнуть ему, и он все
устроит. Я и не думал, что буду так о нем скучать. Время шло, лето уже было
в разгаре. В Бонне все шло хорошо. Я читал Гете, Шиллера, Гейне, читал
Гельдерлина и Рильке. Но по-прежнему топтался на месте. Я часто вспоминал
отца Энсхайма и наконец решил воспользоваться его приглашением.
Он встретил меня на станции. Монастырь был в Эльзасе, в живописной
местности. Отец Энсхайм представил меня настоятелю, потом провел в келью,
где мне разрешено было жить. Там стояла узкая железная кровать, на стене
висело распятие, а мебель была только самая необходимая. Зазвонил колокол к
обеду, и я пошел в трапезную. Это была огромная палата со сводчатым
потолком. В дверях стоял настоятель с двумя монахами, один держал таз,
другой полотенце, и настоятель в виде омовения брызгал водой на руки гостей
и вытирал их полотенцем, которое подавал ему монах. Гостей, кроме меня, было
еще трое: два священника, ехавшие куда-то по своим делам и задержавшиеся
здесь пообедать, и ворчливый пожилой француз, на время удалившийся от мира.
Настоятель и два приора, старший и младший, сидели в верхнем конце
трапезной, каждый за своим столом, ученые монахи - вдоль двух длинных стен,
а монахи-работники, послушники и гости - за столами посреди комнаты. Была
прочитана молитва, и мы поели. Один из послушников, стоя в дверях, монотонно
читал из какого-то назидательного сочинения. После обеда опять прозвучала
молитва. Потом настоятель, отец Энсхайм, гости и тот монах, в чьем ведении
они находились, перешли в небольшую комнату, где попили кофе и побеседовали
о том о сем. А потом я вернулся в свою келью.
Я провел там три месяца. Мне было очень хорошо. Такая жизнь как нельзя
более мне подходила. Библиотека оказалась богатейшая, я много читал. Никто
из монахов не пытался на меня влиять, но разговаривали они со мной охотно.
Их ученость, благочестие и отрешенность от мира произвели на меня большое
впечатление. И не думайте, что они вели бездельную жизнь. Они сами
обрабатывали все свои земли, так что и моя помощь пригодилась. Я наслаждался
великолепием церковных служб, больше всего мне нравилась утреня. Ее служили
в четыре часа утра. Удивительно это волнует - сидишь в церкви, а вокруг тебя
еще ночь, и монахи, таинственные в своих клобуках и рясах, выводят
песнопения сильными, звучными голосами. В самом однообразии ежедневного
распорядка было что-то умиротворяющее, и, несмотря на
Читать далее...