Вот ты идешь, спотыкаясь, опять спотыкаешься
И поминаешь богиню ушибленных пальцев
Блядь; а деревья, как своды угрюмого капища,
Ветра не слушая, страшно к тебе наклоняются

(Улицы темной удавка на плечи наброшена,
Кладбищем звуков гудит изнутри чаша черепа,
Из под подошвы выходит стеклянное крошево,
Месяц-половник спускается, сумерки черпая,

Светит фонарь, рядом с ним обжигаются бабочки --
Родины бледный огонь или сбой навигации,
Вязнут на дне утомленные колбочки, палочки,
Схваченный образ все медленней в мозг продвигается).

Странное время, каким тебе кажется? -- кажется странным,
Кажется временным и неотвязчивым кажется.
Проблеск сознанья, как луч сквозь замочную скважину,
Больно гремит, как об стенки в ведре оловянном.

Чем завершится -- все карты лежат вверх рубашками,
Мозг, ядовитый орех, в скорлупе, и не трогай,
Смерть, у моста постояв, вдруг пускается в тяжкие:
То ли в канаву свернет, то ль настигнет дорогой.

http://lj.rossia.org/users/aculeata/2092149.html

Путают два коммунизма: коммунизм обезьяньей любви и
коммунизм обезьяньей войны. Первый хороший. Я начну
со второго.

У павианов или там у обычных шимпанзе в мирной жизни
жесткая иерархия. Сложная, ступеней много, но алфавита
на них с лихвой хватает. Но есть период, когда почти
все равны. Это период революции. Когда лейтенант
желает сместить вождя, он апеллирует к низам, и они
его поддерживают. Они рассчитывают на передел
иерархии, но в тот счастливый период, когда идет война,
они все товарищи, и только лейтенант над ними.
Человеческое общество научилось и детство задерживать,
и вот этот период. Опричнина -- период промежуточный,
когда еще есть группа, внутри себя живущая по старой
иерархии, но лейтенант уже воцарился. Период
военного коммунизма. Иерархия удобна для организации
процессов, за всем в одиночку не уследишь, так что она
просачивается назад.

Про коммунизм обезьяньей любви все знают, слава богу,
бонобо с десяток лет были в моде. Коротко: мягкая
иерархия есть, с серьезным привкусом матриархата,
социальное напряжение снимается интимными ласками,
царит повальный промискуитет, соперничают не особи,
а их сперматозоиды в женских половых путях, когда
попадают именно в женские. Самый трудный вопрос,
почему такое общество выживает в межвидовой борьбе.
А также, возникло ли оно все-таки из военного
коммунизма.

http://lj.rossia.org/users/aculeata/2091853.html

Странно, что Путину и его патриотам не приходит в голову
разбомбить резервацию с целью отомстить американцам за то,
что купили Аляску и не возвращают. Как же вы, ребята,
заебали. Друзы жили здесь без библейского перерыва.
Они, конечно, живут совсем иначе, чем сирийские друзы.
Среди погибших одиннадцати-двенадцатилетних, помимо
мальчишек, есть девочка, тоже играла в футбол

http://lj.rossia.org/users/aculeata/2091586.html

Читаю еще одну детскую книжку на иврите, которую
мне опять дала Ленка К. Мне открылось, что классический
роман как мы его знаем давно должен уйти в подростковую
литературу. Про любовь (и смерть) и ее запутанные пути.
Все жанры спускаются вниз. Для детской литературы
как таковой годится только эпос, это все фуфло не
пойдет, а вот начиная лет с десяти-одиннадцати - - -.

Конечно, что-то такое уже сто лет как есть, прыгает
на задворках памяти. Мне кажется, что я прочла
в детстве роман или повесть "Милый Эп"; не с первого
раза, потому что это казалось не то что ужасно, а так,
скучновато, но зато я узнала оттуда слово "spinster".
Еще там была девушка постарше, которая не застегивала две
или три первые пуговицы на блузке, и туда проваливался
взгляд. Это обжигало взгляд. Наверняка и нового хоть
жопой жуй. Но это не то, что я имею в виду, нужна
Великая Литература. Так смешнее, потому что давно
ведь уже не вот это все, а Отношения.

А в этой книжке, в частности, говорится, что в местных
школах основной социальный вопрос (во всяком случае,
был, но вроде бы и остался) относится к делению на
"принятых" и "не принятых" (не знаю, как перевести,
английское "accepted" ближе). Ну, в классе всегда
есть изгои, я время от времени принадлежала к их числу,
но это что-то более официальное. Не изгоем быть
недостаточно. И про всех обсуждают -- принадлежат
они к этой категории или нет.

http://lj.rossia.org/users/aculeata/2091509.html

На зубах у воздуха скрипит песок,
Городская пыль тоже лезет в рот,
Шелестит ручей, что он пересох,
Скоро мы с ним станем один народ.

У людей слова застревают в горле,
Вроде, те же самые, а другие,
То ли буквы сморщились и прогоркли,
Растеряли звуки, не сберегли их,

То ли просто не было их и раньше --
Люди не находят ориентира --
В прошлое посмотришь, глаза изранишь,
Да еще забота продать квартиру,

А у нас с тобой никаких забот:
На зубах у горя скрипи, скрипи,
Этот вихрь, как дворник, людей метет,
Это прорастают глаза рябин --

Ах, товарищ деревце женского грамматического
Заслоняющего кривые окольные тропы
Прямотой метафор -- стоят набычившись,
Шляпу рифмы мнут в руках остолопы,

Стой, жуй окончанья, немая улица,
Огнестрельный твой разговор короткий,
Мой народ горит и вот-вот обуглится,
Отпусти рябиновый мой народ мой.

В воздухе густом, перебравшем с вечера,
Не летает -- ходит, не зная брода,
Эхо слова, дым от его отечества,
Угольная пыль моего народа.

http://lj.rossia.org/users/aculeata/2091192.html

Из Одессы пишут: "...и невыносимая жара стала выносимой:
всего 36 градусов". Нет слов. Понятно, что у людей еще
нет электричества, даже если б были кондиционеры и
не было бы воздушных тревог. Мне случилось в 34 градуса
оказаться на улице. В Москве, два года назад, я думала,
что узнала, что такое страх, как его описывали современники
Джугашвили, типа вот после "задержания" -- шатает, когда
выходишь из дома, сделать шаг трудно и т. д. Но на самом
деле не узнала: это оказалась банальная гипотония. Тогда
никто особо не спал, да и ходили вирусы, так что кучу
людей так шатало и до, и после, и вместо, это я себе
напридумывала для важности. А вот сейчас узнала. Когда
шла в тени и боялась, что тень кончится. Видела, что
ЭТО НЕИЗБЕЖНО. А у них всего 36 градусов.

Катя Н. говорит, что было очень жарко и не было
электричества в Техасе после урагана. И точно, там
хозяйки пекут хлеб в почтовых ящиках. Но это потому,
что у них толстые почтовые ящики. В моем, наверное,
можно испечь лаваш.

http://lj.rossia.org/users/aculeata/2090933.html

Добралась до меня наконец книжка Яны Соколовой от Сержанта.
Ленка Ш. (приходила тут ко мне пара Ленок) привезла.
Чинила я, чинила режим, и все зря: вот, в седьмом часу
утра закончила читать эту "Приемную маму". Хоть по ней
и прошлась (похоже) рука редактора, а все-таки получилось
здорово. Когда-то, впервые повстречав автора --
очаровательного, юного, с огромными глазами, а также
чрезвычайно вдумчивого и катастрофически легкомысленного
(что в самых восхитительных женских людях каким-то
образом легко сочетается), я отнеслась к автору
снисходительно. Помню, принялась его всему учить --
например, зачем-то стала с важным видом рассказывать
ему историю строительства московского метрополитена.
Я ее перевирала отчаянно, автор меня тактично поправлял,
как в сюжете Monty Python про изучение языков, но это
меня не останавливало. Сейчас, конечно, все стало
наоборот.

"Мы регулярно виделись с лечащим врачом Оксаны -- той
строгой дамой-брюнеткой, к которой приходили на прием.
Доктор повторяла:

-- Пока купировать деформированное воображение не
удается.

Это звучало так, как если бы речь шла о вооруженном
бандформировании."

http://lj.rossia.org/users/aculeata/2090626.html

Прочитала еще две детские книжки на иврите, весьма creepy.
Последняя -- про мальчика, который был не такой, как другие
дети. В частности, он любил все чинить, и друзья его
были взрослые чудаки, держатели мастерских. Но потом
оказалось, что у его дедушки есть большой дом в Израиле,
а родители его хотели унаследовать. Так что они
репатриировались всей семьей.

У дедушки была домоправительница, которая называлась
всегда "известная публике". Видимо, устойчивое выражение.
Я его не знала, и мальчик в книге тоже не знал. Одноклассница
объяснила ему, что это значит, что она спит с дедушкой в одной
постели. Но я так и не знаю, точно ли оно это значит. Эта
домоправительница тоже была наследница. Она не хотела, чтобы
дедушка общался с семьей. То ли потому, что сама хотела все
унаследовать, то ли потому, что была очень чистоплотная.
Она была француженка. Ее покойная бабушка в свое время
выписала из Марселя.

Но мальчик все-таки стал общаться с дедушкой сам, потому что
в доме у деда было много интересных комнат. И даже оказалось,
что по средам дед переодевается в какие-то тряпки (или
все-таки в рабочую одежду), приклеивает бороду, вытаскивает
старую точильную машину на колесах и идет в ортодоксальную
часть города. Там его все знают (в тряпках и с бородой)
и несут ему ножи-ножницы точить. Мальчик тоже стал
переодеваться и ходить с ним. Это ему очень нравилось.
Дед тоже любил все чинить и постоянно это делал, хотя
ему было трудно. Так что мальчик сильно с ним подружился.

А домоправительнице это не нравилось. Она считала, что
все дети грязные и разносят вирусы. Она любила все мыть
и чистить. Один раз только она улыбнулась мальчику --
когда он пришел весь мокрый и грязный из-за дождя.
Она стала чистить его с большим удовольствием.
Дед был вегетарианец. А отец мальчика, сын деда, был мясник.
То есть, у него была какая-то большая мясопроизводящая
компания. Дед поставил условие, чтобы отец от этого
бизнеса отказался. И тогда не помню, что: то ли он
только на этом условии включит отца в завещание, то ли
согласится продать дом, что-то такое, короче.

В общем, он продал дом и переехал жить к родителям мальчика.
Вместе с домоправительницей. Она стала готовить еду,
мыть и чистить. Точильную машину тоже перевезли
к родителям, но остальные интересные предметы продали
на аукционе. Мальчика это опечалило. Но дед сказал --
ничего, я тебе открою один секрет.

Оказалось, что дед умел брать людей в свои сны, если хотел.
Так что теперь мальчик старался спать с ним в одной кровати.
Но это было трудно устроить -- приходилось ждать, когда
в соседней комнате заснет домоправительница. И захрапит.

Один раз родители мальчика уехали отдыхать и поручили
заботу о нем домоправительнице. А та открыла, что он
на самом деле не умывается и не моется в душе, когда
она этого от него требует -- только мочит мыло и
полотенце. Потому что однажды он забыл намочить.
И она запретила ему вообще заходить к деду. Тогда
дед тоже отказался мыться. И менять носки. И мальчик
отказался менять носки. В школе ему стали говорить,
что он воняет, но он понимал, что так надо. Дед его
нюхал каждый день. И вот однажды сказал, что пора.
Той же ночью он пришел к мальчику спать с ним в его
кровати. Они во сне вышли на улицы города, и на их
совокупный запах слетелись и сбежались все канализационные
насекомые. Особенно тараканы. И они их всех привели
в дом. Наяву было то же самое: пришло дикое количество
тараканов. И домоправительница заявила, что она уходит.
Но не из-за тараканов. Она сказала -- она поняла,
что дедушка ее больше не любит. И правда, он ее
больше уже давно не любил.

Дальше понятно -- по средам во сне они ходили теперь
чинить людям сны, хотя это не всегда получалось.
Потом дедушка отдал мальчику ключ от снов, потому
что у него тоже оказался такой талант, и умер.
В смысле, остался просто в одном из своих снов,
и не мог вернуться, потому что они туда приехали
на велосипедах, а его велосипед взял и исчез.
Но там было норм в этом сне, и мальчик потом
его навещал. Рассказывал, как прошли похороны,
все такое.

А предыдущая книжка была про еврейскую девочку.
Она жила с мамой и с папой в Румынии. Летом они
с мамой ездили в деревню. Там она подружилась
с двумя румынскими мальчиками, они ее научили ходить
босиком. Они все трое вели себя отвратительно: склеивали
юбки крестьянок булавками, чтобы юбки порвались, когда
крестьянки закончат сплетничать и попытаются разойтись,
мазали мостик мылом, чтобы крестьянка с тяжелым
корытом, полным мокрого Читать далее...

Далеко друг от друга мы жили, а умрем в один день,
Между станций, не доезжая последней развязки --
Будь сердитой, перчатку на правую руку надень
С чьей-то левой, железной, неловко доспехами лязгнув --

Наши верные рыцари скучно лежат под землей
Или мажут слюнями коленки веселых девчонок,
Их галантные письма архивной пыльцой замело,
Фотографии выцвели и адресат перечеркнут --

И давай, продолжай, мол, никто не заплачет о нас,
Мемуаров не станут писать, и достанет на саван
Под железной дорогой рассыпанного полотна,
Рукотворный нам памятник рядом не будет поставлен,

Наши вещи исчезнут под огненным взглядом ракет,
Наш язык, наша речь растворится до голой фонемы,
От космических войн не останется даже планет,
Лишь протоновый след незадачливой звездной системы,

Наблюдатель, плюясь, застревая в кротовой норе,
Утомленный дорогой, измазанный квантовой пеной,
Ничего не увидит в богами забытой дыре,
Бесполезной, уже навсегда опустевшей вселенной,

Но, быть может, как некогда путник, опершись на посох,
В темноте восклицанье услышал и замер на месте,
Там, где совы расселись рядами на черных березах,
Словно в зарослях страшных скрипучих ламарковых лестниц,

Он услышит твой плач, нет, лишь эхо, нет, эхо от эха,
И, пускай ты уже понимаешь, что лучше не надо,
От короткого слова, нет, даже от вздоха, от смеха
Все начнется сначала; да что там, достаточно взгляда.

http://lj.rossia.org/users/aculeata/2090054.html

Беспощадной звездой на ладони безжалостной Реи
Аметист прожигает охранное покрывало
Груботканного хмеля -- о, дайте вина поскорее,
Фиолетово-красным завесьте конец и начало,

Мы в горячечный бред, как в общественный транспорт, проходим,
Предъявляем билет и буяним законопослушно,
Как велит контролер, при хмельной и туманной погоде,
С поворотом зрачков внутрь себя и белками наружу.

Чаша скорби прозрачна, с граненым стеклом, на подставке,
Не откусишь, а только сломаешь бетонные зубы,
Ведь и так раскрошила; подлодки, как серые тапки,
Перемятые задники, как половина раструба,

И тюремные ребра, и таза тюремные кости,
И с надрывом, с нахрапу кнутом по глазам лошаденку --
Ты и кнут, и кобыла, и жадная, полная злости,
Городская толпа, и хрустит под ногами щебенка.

И с такими, как ты, нужно ехать по зыбким маршрутам,
Где по имени мертвых друзей называют бульвары,
Где цветущие сливы в подводные лодки обуты,
Где любимая спит и не дышит моим перегаром,

И, закутавшись в фартук из сладкого дымного тлена,
За могучими спинами жестоковыйных лингвистов,
Словно раны большой комсомольской и смерти мгновенной,
Ожидать титаниды и лезвий ее аметиста.

http://lj.rossia.org/users/aculeata/2089889.html

Там у окна стояло пианино,
Так глубоко покрашенное черным,
Что отливало красным на закате.
А рядом с ним стояла табуретка.

Ну это отделение такое,
На комнатах, конечно, экономят,
Но детям нужно жить, им нужно быстро
Жить, и чтоб громко музыка играла.

Мы эти сны, конечно, заслужили:
Шальной аккорд, свинцовое стаккато,
И разлетелись клавиши, и рыхлым
Металлом придавило табуретку.

Как ваше имя -- Хаммерштиль да Шультер,
Вот так над нами призраки смеются,
Они же дети, знаешь, детям нужно
Смеяться, даже если, даже если.

За нами наши мертвые приходят,
Чтоб мы совсем пути не потеряли,
Как наше имя, Хаммерштиль да Шультер,
Раздробленные кости инструмента.

http://lj.rossia.org/users/aculeata/2089727.html

пишут, что в Киеве попали в детскую больницу, и что детей
эвакуировать не успели (за минуту и не успеешь)

http://lj.rossia.org/users/aculeata/2089267.html

К этому

А здесь, вовне кита,
Не сердце не болит,
Свобода разлита
Повсюду, где не кит,

И неба серебро,
И зеркалом вода,
И твердое ребро
Уж точно не кита,

И чувства велики,
И замыслы вразлет,
И руки-плавники,
И хвост расколет лед,

Добытая трудом,
Внутри еда дрожит,
Вот только не поймем,
Откуда взялся кит?

(hommage `a Анна et Anna -- обожаю)

http://lj.rossia.org/users/aculeata/2089016.html

Свекровь Сима рассказала, как физические классы из
второй школы возили в ее время на практику на завод,
и там они паяли кассеты для эвм. Для этого еще
нанизывали угольные как бы транзисторы на ниточки.
Тетя прораб читала им лекцию про магниты и гистерезис,
причем настаивала, что Гистерезис -- это знаменитый
немецкий ученый. (Я бы думала, грек. Такой, вроде
Паузнера.)

Со мной как-то пытался знакомиться студент физтеха,
пьяный в немыслимую зюзю -- так-то мы были знакомы,
просто он уже никого не узнавал, включая предметы
мебели. Все эти предметы представлялись ему коробками.
Он постоянно вспоминал такой квантовомеханический
эффект: пока ты не открыл коробку, невозможно знать,
что в ней, кот или Шредингер. Он тоже говорил, что
Шредингер -- это немецкий ученый (он австрийский),
а на вопрос, зачем же он залез в коробку, отвечал:
"а я вам и говорю -- ХУЙ ЕГО ЗНАЕТ" (мы были на "вы").
В принципе, это передает суть популярных квантовомеханических
парадоксов: пока наблюдатель не знает, что имеет дело
с квантовомеханическим парадоксом, его совершенно не
удивляет, что кот в закрытой коробке может быть жив
или мертв, и если он умер недавно, это установить
можно только открыв коробку.

http://lj.rossia.org/users/aculeata/2088740.html

Вчера, обивая пороги сна, повидала я всякого.

(1) Рай и ад. Ад оказался путешествием отдельного сознания
("я") в мире, не ограниченном физическими законами (или
макро-конвенциями), точнее, маршем на месте. Непроявленный
мир ведет себя примерно как пещера Мастера Йоды: сознание
почему-то просит ужасов, а он поставляет. Избавиться
от отдельного сознания в аду невозможно и усыпить его
нечем. Рай -- литургия какая-то, не место, а действо,
отдельного сознания нету, все там слито в одно, от чего
происходит блаженство. Музыка норм, а так даже не знаю.

(2) Гностический демиург ставит эксперимент как раз по
производству отдельного сознания, абсолютного "я". Это
и есть антропный принцип. Выглядит так, как будто
он (демиург, крестьянин немного, что ли, он простоват)
ищет Бога.

Ощущается, как что-то общеизвестное. Устаешь, конечно,
от такой суеты. Утром смотришь, а носовые платочки
в шкафу кончаются. А снаружи ад, и в магазинах, где
платочки, вот-вот начнется шабат.

http://lj.rossia.org/users/aculeata/2088624.html

(1) Пишут, что, как приходила пора лен сеять, бабы
обманывали лен. Раздевались догола и сеяли так.
Лен, который сеяли, думал тогда: эта баба бедная,
ей и надеть-то нечего, надо ее пожалеть и взойти
погуще.

(2) А. Некрылова цитирует о. Павла Флоренского:

"Елена похожа отчасти на Ольгу и отчасти на Софию,
сказать точнее -- находится как раз между ними.
Ольга сильнее и грубее ее, София -- отвлеченнее и
властнее. Ольга отличается от Елены преобладанием
темной, первобытной воли, София -- ясностью разумно
поставленных целей; в Елене же наиболее развита
способность эмоционального отклика и воздействия
на чувства окружающих. В этом смысле с нею легче
иметь дело, чем со стихийно напирающей Ольгой
или властно нормирующей Софией. [...] Поэтому
с Еленой наиболее теряют свободу и самое чувство
в потребности ее, но не замечают своей потери."

Думаю, в этом много правды, во всяком случае,
я знала кошку Софию, отвлеченную и властную,
но дело не в этом. Был когда-то в Usenet пользователь,
не помню, как его звали -- тоже писал о женских именах,
любовные истории из жизни рассказывал. Мне они казались
немного однообразными, и я пролистывала. Но однажды,
комментируя какую-то мужскую дискуссию, он
высказался коротко: "Юли маленькие и черненькие,
Оли в среднем крупнее и слаще. И те, и другие
во многом уступают Наташам".

(3) Сколько лет я живу на свете (страшно сказать),
и только сегодня догадалась, что волновая функция
имеет размерность. Корень квадратный из метра
(единица делить на корень, конечно, когда из метра).
Таких, как я, надо отстреливать во младенчестве
(призываю к насилию над обозначенной выше категорией
лиц).

http://lj.rossia.org/users/aculeata/2088420.html

Читала статью А. Веселовой про Семик ("Зеленые святки"),
и говорилось там о "семицких гуляниях в Марьиной роще".
Знакомая картина. Антисемицкие же высказывания позволяли
себе в основном просвещенные литераторы XVIII века.
Один, например, принял пляшущих баб за девок и выговаривал
им, дескать, рожи у них красные от того, что пили без меры.
Потом извинялся. Он сочинил стихи:

В Семик почтенный день на рынок я ходил
И там противные обряды находил.
Лишь только хмель один согласен был с собою,
И баба всякая пила своей рукою.

Таковы семицкие праздники.

http://lj.rossia.org/users/aculeata/2087962.html

Прочитала в телеграме Ивана Давыдова о том, как
Николай Скородумов студентом организовал в родительском
имении народный театр, где мужики да бабы не милорда
глупого, но Островского играли, а из столиц приезжали
поглядеть; при советской власти стал, кажется,
исследователем народного театра и владельцем самой
крупной в стране коллекции порнографии. После смерти
он завещал ее Библиотеке им. Ленина.

-- ...потому что Интеллигенция, -- говорю Мише В. --
хранитель Культуры.

Миша задумался.

-- Может, -- говорит, -- мне мою тоже завещать?

-- Кому? -- спрашиваю.

-- Библиотеке имени Ленина, -- говорит Миша.

Мне это режет слух немного, как будто с чем-то не
состыкуется.

-- Может, -- предлагаю, -- Библиотеке Конгресса?

Миша с досадой машет рукой:

-- У них есть.

http://lj.rossia.org/users/aculeata/2087857.html

Назло вокзальной голытьбе
Пискляво-человечной,
В больничной койке, как в купе,
Мы едем до конечной,

И хаб-да-да-доб, и роб-ба-да-баб,
Стоянки все короче,
Улыбки медицинских баб,
Как белые цветочки,

Отдашь ей сердце, не отдашь,
Как скальпелем изранит,
Любовь уложена в багаж
С вещами в чемодане,

И роб-ба-да-баб, и хаб-да-да-доб,
И в кровь текут растворы,
И длинным пальцем тычут в лоб
Родные семафоры,

Гудок, не зная чистых нот,
Берет высокой дрожью,
Последний семафор, и вот
Мы вышли к бездорожью,

Конечно, машинист устал,
Но путь не слишком долог,
Шприцы уложим вместо шпал
И рельсы из иголок,

К перрону несут одноразовый гроб,
Расчислен размер и масштаб,
Твой белый халат, и хаб-да-да-доб,
И слезы, и раб-ба-да-баб.

http://lj.rossia.org/users/aculeata/2087649.html

Если что-то способно заставить меня пересмотреть
приобретенное в 14-17 лет убеждение в том, что институт
брака есть абсолютное зло -- это факт наличия Даши П.
Кто-то совершенно потрясающий готов полюбить нас,
старых мудаков (ну не всех, к сожалению, но зато
местами близких к чемпионам в этом вопросе!), и желает
заявить об этом публично перед богом и людьми.
Спасибо сказать не могу, потому что я дорожу своими
убеждениями, но тронута и преклоняюсь.

В моем личном опыте становления на сторону добра --
приходится ее оставлять, когда замечаешь, что сторона
добра врет, как дышит, и тогда бывает, что делается
очень неловко. Она врет не целиком, но все-таки
кто вроде и не врет непременно поддержит того, кто
врет, личным авторитетом, потому что добро должно
выступать монолитом. Non serviam.

Хотелось бы, конечно, еще поговорить о любви, да
третья мировая война отвлекает.

http://lj.rossia.org/users/aculeata/2087192.html