А внутри так давно поселились куски тишины,
Они медленно травят как воздух на свет мою душу,
Я уже не спешу, и неслышно стекают шаги
По поверхности каменных троп, что канатами разум мой душат.
Дальше ног тишина, я не слышал такой тишины
Так давно, так давно я не прикасался,
К глубине твоих глаз взглядом полным моей глубины
Значит, я навсегда там когда-то влюбленный, несмелый остался.
И назад не зову, для чего если так хорошо,
Оседать млечной пылью к твоим милым, теплым коленям,
Повстречал тебя там, посреди своей тишины,
И боюсь потерять, и боюсь что придут перемены.

Забывая рассвет, мы всё таем в проталинах сна,
Раздвигая биение лунного нежного, белого света.
Я касаюсь тебя. Ты ко мне прикоснешься любя,
И замедлиться время, в ласку как в бархат вуали одето.
Холод - это порок, и его мы прогоним назад,
Надломив хрупкой влаги застывшей надтреснутый маленький кокон
Я растаю в тебе, а ты таешь возле меня
И наш танец застынет меж светом обвернутых окон.

А потом будет день, но потом, это так далеко.
Не тревожь им мой разум, пусть будет все, в плавном течении,
Сон наш белый платок, что подернулся пламенным льдом,
Отраженьями наших биений, к друг другу стремлений.

Песня строк дыханья, глубина,
Отразиться, взглядом отрешенным,
В ласковое пение влюбленным,
Тихим подчерком, по бархату стекла.
И подарит самый нежный взгляд ,
Что стекает ниткой тонкой влаги,
Самого теченья ноты ради.
Радости неспешный каплепад.
И ничто не тронет этот бег,
Ни биенье терпкого испуга,
Ни движенье ночи, что не будет
Рвать на части пламенный восход.
Только грани, круглые края,
И не точки дальше, отголоски,
Тонкие от пламени полоски,
В ночи охлажденном, хрусталя.

А когда клинок застрянет внутри,
Ты улыбнись, и я не обижусь.
Так долго мы ждали, что я не воскресну,
Так давно длится наш спор.
И вот, я не выдержал.
Ты была права,
Мир это то, что цветет из нас.
И не у каждого душа плодородна
И не у каждого она из навоза,
Но со многим приходиться мириться.
Ведь ты так любишь эти цветы
Где на каждом лепестке капля крови.

Я почти остался там,
Ты знаешь?
Я почти остался там.
Но для того что бы видеть небо
Не нужно глаз.
Для того что бы чувствовать ветер
Не нужно рук.
Что бы понимать, что ты рядом со мной достаточно эха
Эха твоего сердцебиения,
Что вторит моему.

Гори мой ангел, у тебя в ладонях мир мой
И я, запечатленный на стене,
Танцую танец крика и отчаянья,
Застыв в потоке боли в тишине.
Гори, пылай, пусть станет видно людям,
Что ты прекрасна, словно зимний снег,
Сияющий в потоках света солнца,
Утратившего свой привычный бег.
И кровь на нем сияет, как рубины,
Хватая ртом внезапный вскрик и стон,
Гори мой ангел, пред тобой в поклоне
Застыл небесный мутный небосклон.

О свою тишину, пряди медленных шатких зеркал,
Я живу отражением в них, от тоски до безумства,
Как туман, что висит без движения, словно устал.
Дальше? Дальше свободы течение или блужданье
По протокам забытых, туманных, бездонных, ненужных речей,
Где словами под ноги ложатся булыжники мрака,
От чего жизнь становиться только скучней.

Остекленело давит на разум отсутствие смысла,
В эти дни мне не хочется видеть, не хочется знать
Что луна, зыбким облаком, где-то в тумане повисла,
Прорывая мой мир своим светом опять и опять.
И я прячусь, я таю и медленно рву в отголоски
О свою тишину, пряди медленных шатких зеркал,
Я живу отражением в них, от тоски до безумства,
Как туман, что висит без движения, словно устал.
Дальше? Дальше свободы течение или блужданье
По протокам забытых, туманных, бездонных, ненужных речей,
Где словами под ноги ложатся булыжники мрака,
От чего жизнь становиться только скучней.

Маленькая квартирка, раскрыв объятия стальной двери, как обычно, встретила его приветливым молчанием, полумраком, духотой и стрекотом часов. Стены настолько впитали этот ровный щебет, что сами кажется создавали его, купались в нем с наслаждением, упивались гармонией и мерностью состояния самого разрушения тишины. Эхо движения тонкой как нитка стрелки проносилось по единственному коридору, исчезая в двери ванной комнаты совмещенной с туалетом. Там видимо, наконец найдя себе пристанище, затихало кутаясь среди узловатых водопроводных труб. Пожелтевшие обои, когда то новенькие и чистенькие пестрели теперь разного рода наклейками – вырезками из газет, фотографиями и фактами чужого благополучного существования. Так он коротал время, когда не выходил из дома. Наслаждаясь чужим счастьем, плыл между кусочками чужих биографий стараясь не думать о своей. Одиночество съедало его полностью, печалило его, но он не видел способа прервать такое существование. Шагнув через порог, закрыл дверь, автоматически щелкнул замок как затвор ружья, раньше это вызывало в нем тревогу, теперь только не веселую усмешку.. То что впускает в иной мир. Он стал расстегивать большие неподатливые пуговицы. Пальто намокло. Дождя нет, но осенний воздух настолько пропитан влагой, что даже в дыхании ветра чувствовалась водяная взвесь. Он снял его, тяжело снял, с неохотой. Расстался с еще одним выходным днем, осенним и по-своему прекрасным. Повесил пальто на стену, там был заготовлен специально для этого случая крючковатый ржавый гвоздь. Да, день его возникновения он помнил как сейчас, день что обозначился долгой болью в ноющем от удара молотка пальце, сколько лет назад это было? А может дней? Не известно. Последнее время он старался не думать о времени. Оно текло как бы мимо и сквозь него, растворяясь в квартире, едва ли затрагивало его существование. Время вообще странная штука. Его много, но его нет. Течение, мерное и неукротимое, катит комок тела через пустыню жизни, растирая его по крохам о свой песок, и нет ничего кроме этого движения. Настолько долгого, что не заметного глазу. Нет ничего, только работа и выходные дни как то отмечались в его сознании. Расставшись с пальто, положил на покошенный табурет шарф и шапку, долго сопел стягивая с натруженных прогулкой ног зимние ботинки. Рановато конечно надевать вот такое. Рановато. Еще не те холода, когда нужно прятать ноги в искусственный мех непонятного происхождения, но что поделать. Другого у него нет. Лето закончилось и в кроссовках слишком влажно, да именно это слово. Где то за стенкой бурчат и ругаются соседи, как это хорошо слышно в вакууме его маленькой квартирки. И как им не надоест. Постоянно. Даже складывается впечатление, что ждут они именно его прихода, именно для него разыгрывают великие спектакли, замешанные на соке непонимания друг друга и горечи осознания, что расстаться уже не смогут. Великие баталии, многие годы в семейных драмах. Именно по этому, точнее и поэтому тоже, у него никогда не будет семьи. Где-то в глубине начал зарождаться знакомый ком дрожащего воздуха... Нет, проч. Не сейчас. Нужно скорее выпить горячего чая и залезть в кипяток душевой, там, где за шторкой мирно стонут капельки импровизированного дождя, растекаясь по его телу, отдавая свое тепло ему и мирно исчезая в жерле водопровода с чувством выполненного долга. Там, по крайней мере, не видно от чего щеки влажные. Но поздно. Слезы закапали из глаз. Поразительно, как это легко стало последнее время. Что-то подумал, кольнуло внутри и мир надламывается потеками словно дождевыми каплями, когда смотришь в окно. Как в детстве, смотришь сквозь это неровное искривление на мир и веришь, что мир и правда меняется, ломая свои привычные очертания , вязнет в этих струйках бегущих по стеклу окна. Смешно и нелепо. Кривая улыбка исказила небритое лицо. Как давно это было. И, тем не менее, чай. Коридор принял его в свои темные объятия, пропуская в маленькую кухоньку с пустым, залепленным все теми же обрывками газет, окном. Эта комнатка, тот клубок настроения, который он хранил в себе как теплое воспоминание долгими рабочими буднями. Он знал, что вернется сюда, включит неровный дребезжащий свет люминесцентного светильника, приклеенного к стене парой шурупов, и нальет чай в немытый стакан из мутного стекла. Будет сидеть на краешке табурета, раскачивая мир вокруг себя, и думать, думать.. Мысли, истекая из головы, соткут невидимые нити, заплетая как узелки на паутинке события его жизни. Время, пространство и даже монотонный гул соседского мата - это всего лишь еще одна нота в мировом созерцании его долгого и томительного ожидания чего-то того, что будет впереди. Так он обычно думал, пока наливал воду в чайник. Так он думал, пока чайник начинал деловито шуметь, набирая обороты, вгрызаясь в мерное постукивание секундного ритма, заглушая его, царственно, и неукротимо. Так он думал и сейчас, когда веки потяжелели, и он провалился незаметно для себя в неглубокий и тревожный сон.

Ты дыши, мой маленький мальчик, дыши.
Ты во мне, я так часто тебя вспоминаю,
Ты плывешь по воде озера тишины.
И вокруг в тихом танце листва облетает.
Она падает в глади пурпурной воды,
Растревожив покой своим прикасаньем.
Ты плыви, маленький мой, ты плыви,
Ты во мне, я тебя ощущаю сознаньем.
Память тайны хранит от меня, от тебя,
Ты простишь, знаю, верю, простишь,
Я надеюсь
И когда-нибудь осень на озере сна
Станет белой зимой,
Льдом покрыв всю поверхность.
И тогда в снежном ветре к тебе подойду
Протяну вздохи-руки, ладони-снежинки,
Если только в тоске до поры не умру,
Мой маленький мальчик, со словами как льдинки.

Гормон души жужжит и давит на сознанье,
Я падок до мечты я сам почти не сплю,
Ведь в каждом сне своем блуждаю в ожидании
Увидеть мою нежную хрустальную луну.
И шагом остывал мой взгляд на небосклоне
Там, где в пространстве звезд живут ростки любви,
Мечта, она манит, но ей, похоже, просто болен,
И чувствую, как жизнь внутри меня горит.
Она сожжет меня, взорвет в печали сердце,
И вспыхнув невзначай одной из этих звезд
Утратит свой огонь, и это будет честно,
Пред теми кем обижен, но не отомщен.

Силы вечного строя в нас рождаются смыслом,
И мы падаем сбитые ими как кегли.
Может, будет свобода, где мы не зависим,
Будет право быть нужным, прощенным и первым.
А в руках наших знамя с осколками веры,
Правды сдавленной в мертвом клочке созерцания.
Кто был ранним и старым, отсталым, но верным,
Тот стал дальним и странным для мира из стали.
Разложи по асфальту устало колени,
И смотри в небеса, можешь петь, можешь плакать,
Нас так мало осталось, тех, кто был из первых
Тех, кто слишком мечтал, отстраняясь от правды

Что-то тревожило. Что? Что-то. Настойчиво добилось в сознание. Ровное, как вонзание иглы швейной машинки в его оголенное нервами лицо. Что-то тревожило. Холодно. Холод поглотил его целиком, проглотил не разжевывая, занял каждый кусочек тела. Он стал настолько привычным, что тело даже не дрожало... оно приняло этот холод внутрь себя, приняло. Свыклось. Холод стал частью его тела, частью сознания. Он тек по венам, вырывался из сухих губ. Впитываясь в темноту возвращался с новой порцией сырого воздуха.
Кап…
Где-то не закрыли кран.
Кап…
Именно это… Да. Именно это его донимало. Будоражило. Не давало забыться до конца, принять этот холод как часть себя. Выстреливало в тишину, хватало его разум в горсти, намотав на кулак, уносилось куда-то.
Кто-то не закрыл кран. Вода. От воспоминания о воде дико захотелось пить. Распухший язык с шелестом провел по пересохшему небу, показалось, что струпья сухой кожи тут же посыпались на него. Чепуха... струпья бывают только от крови... Кровь. Запекшаяся кровь? Откуда... полный рот запекшейся крови. Нет. Ничего нет в памяти.
Кап…
Да что же это? Злость придала сил. Он с трудом разлепил веки. Безуспешно. Темнота не отступила ни на шаг. Он все еще в ее плотном коконе… попытался позвать на помощь... выдавить просто звук… ничего... Только хрип и больно перехватило сухое горло...
Кап…
Где-то близко. Так близко, что он чувствует запах воды, странно он и не думал, что вода имеет запах. Теперь он точно в этом уверен. Она пахнет... Он хочет пить. Жажда стала не выносимой... Руки... Мутным сознанием он попытался ощутить кончики пальцев.. Ответом отозвалась дикая боль. Его затрясло. Руки есть… в них тут же вонзились тысячи мелких противных иголок… в одну чуть позже во вторую... и вот эта волна накрыла все тело. Сколько это длилось, он не помнил. Только очнулся он все от того же шума капающей воды… Руки. Да. Он чувствовал их... подобрав их как плети под себя уперся в скользкий и, покрытый какой- то жижей, пол… попытался подняться, но тут же упал, ударившись лицом о жесткую поверхность. Жижа едва ли смягчила удар... Темнота. Не отступающая ни на шаг. Еще одна попытка подняться… неудачно... еще... и... еще, и еще. Наконец ему удалось замереть, упершись руками в пол... голова бессильно болталась как на лямках, в ушах звенело от напряжения… Ноги. Подтянуть одну... отозвалась... колено уткнулось в камень что тут же вгрызся глубже, но это ничто по сравнению с жаждой… Вторая.. отдышаться. Вода. Она так близко.. так пахнет.. Она рядом. Его живая, вода.. он уже знал, что она прохладная, чистая и чертовски вкусная эта вода. Он ее помнил, помнил, как она выглядит, как льется. Даже вспомнил ее физические свойства что когда то учил в школе.. Как нелепо. Подумал и улыбнулся, но тут же почувствовал боль в треснувших губах. Так... Теперь медленно, перебирая руками и ногами переместиться в сторону звука. Медленно. Слабость подходила тошнотой к горлу. Но он двигался вперед. Иногда подолгу останавливаясь на передышки, двигался вперед. Там вода. Его вода. Вся его... он будет пить ее... будет ее пить. Он это знал... он это знал и в каждом движении был направлен в сторону звука.
Сколько так двигался, он уже не понимал. Может быть час, может день, а может быть и год. Но внезапно он понял, что не может больше двигаться вперед. Почему? Осознание пришло немного позже… Стена. Он уткнулся головой в стену. Он преградила ему дорогу. Ощупывая ее у себя над головой, он услышал звук падающих капель чуть правее и уже не помня себя, из последних сил рванулся на звук. Вышло плохо. Всем телом опять ударился о пол, но при следующем звуке удара капли о поверхность он радостно ощутил, как прохладные капли брызнули в лицо. Он победил… Протолкнув себя вперед он перевернулся на спину и открыв рот стал жадно ловить падающие из темной бездны сверху капли. Они с шипением проникали в рот, окропляли небо, язык, и не было ничего прекраснее на свете чем эта вода. Единственное чего он боялся это потерять сознание, ведь тогда он точно захлебнется. Захлебнется в капле воды.

А еще он любил вырезать из газет куски. Это были неровные куски. Ни от чего не отталкиваясь он вырезал их. Он не выравнивал их по статьям или отдельным фотографиям. Он не старался выдержать ровную геометрическую форму. Она, эта форма, была чужда его сознанию, она была вне его понимания. Он вообще не понимал, зачем комнату мерить углами и стенами и потолком и полом. Он бы сделал комнату круглой с множеством лесенок и переходов тропинок подвешенных на бумажных канатах, слепленных из газетных обрезков. И купол, бесконечно высокий хранил бы в себе тайну полета, тайну, которую он когда-нибудь обязательно бы разгадал. Когда-нибудь. Тогда, когда закончил бы последний канат. И протянул бы последнюю, самую высокую тропинку. Вот тогда бы он раскрыл крылья и шагнул в этот купол. И купол бы принял его. Обнял за плечи и улыбнулся, глядя в глаза улыбкой странной теплоты полной. Улыбкой старого друга, и товарища, того, кого у него никогда не было и, наверное, уже не будет. Вот ради этой тайны все его мысли и мечты. А сейчас. Сейчас он любит обрезки газет. Он делает их такими, какими захочет. И это его творчество. Его ответ миру. Его слово всему этому человечеству. Он это делает так, как хочет он сам. И пусть нет ни одного ровного угла и четкой границы. Пусть. За то это его. Его личное и то, что он пожелал и сделал. Поскользнувшись на гладком полу, он падал, и думал, как было бы хорошо приклеить сейчас эти лоскутки по стенам, слоем плотным. И на окна. И на потолок. А может сделать форму шара из комнаты. Что бы был этот купол его тайны. Тот, которому он подарит всю свою жизнь. Но последнюю мысль он забыл, так как упал, ударился головой и потерял сознание. А пол стал для него привычным. Он так часто шагал по нему, что потерял чувство опоры. Это стало настолько обыденным, что он уже и не задумывался, как это. Ставить ногу на эту поверхность, перенося тяжесть всего тела на нее, что бы оторвав вторую метнуть себя вперед, к такой нужной, но если разобраться, мелочной цели. И если бы каждый шаг, сделанный в его жизни, был направлен в нужную сторону. Вот тогда бы он понял, что готов умереть в любую секунду, потому что цель его достигнута. И достижению ее он посвятил всего себя. А пока, он как тряпка лежит на полу и смотрит, как неровно раздувает пыль возникший внезапно сквозняк. И та летит, летит и исчезает из поля его зрения. Но, за то, в поле зрения попадает газетный обрезок и ножницы. Он резал их, эти кусочки. Только для чего? Это осталось в прошлом. Как перевернутый календарный лист. Сейчас это уже не важно. А что важно? Этого он пока сказать себе не мог. И не потому, что не хотел. Просто не знал. Да и знал бы, все равно не сказал бы. Не сказал. Почему-то вставать не хотелось. Лень, быть может. Лень, она всегда была возле него. Подхватывала куски не додуманных мыслей, направляя в нужные ей русла. И, в конце концов, побеждая разум, убеждала его, что дальше некуда, да и не нужно это дальше. Дальше, только хуже, и не зачем. Постепенно темнело. Он все так же лежал на полу и думал о том, что вставать сегодня ему уже не нужно. Ужинать уже не хотелось, а в туалет он сходил. Пятно света стало настолько мутным, что даже глаза перестали различать его, и настала пора сумерек. Именно та пора, когда все предметы вырисовываются своими гранями на общей плоскости. Когда они похожи на выдавленные в глазах узоры. От этой неистовой, дикой, и не вообразимой красоты, становилось настолько жутко, что даже дыхание вырывалось с трудом, с хрипом каким-то. Словно сквозь тугую марлю, повязанную поверх лица. Да только не спасет его марля эта. Контраст напал на него с такой яростью, что он застонал от невыносимого великолепия. В каждой детали, в каждом предмете он видел жизнь. Величественную и такую невозмутимоспокойную жизнь. Именно такую, какой не хватало ему. Не хватало не потому, что он настолько беспокойный, а потому что не было ее, жизни этой. Не было. Лежать на твердой поверхности было не очень удобно. Перекатываясь с бока на бок, он все-таки встал. Он мог бы рывком подняться, но не хотел портить вида, стараясь, как бы не спугнуть нависшее состояние. Комната плыла перед глазами. Синие краски смешивались с черными и серыми тенями и угла утопали в неизвестности. Страх, должно быть, бродил где-то рядом, потому как тут же вцепился в разум своими блестящими от голодной слюны когтями. Больше не теряя ни минуты он шагнул и рывком вскинув руку, включил свет.

У него были причины жить. Он помнил про них. Он понимал, что если эти причины уйдут из его воспаленного мыслями разума, то не останется в нем ровным счетом ничего. И те мелочные мыслишки насчет, где бы поесть, как бы поспать, они перестанут донимать его, но без них, то и теряется основная линия поведения его. А причины жить есть всегда, главное о них не забыть. А он забывал. Серые стены ванной до сих пор хранят следы его ногтей, когда он барахтался в пенной воде, изламывая себе руки, старался вынырнуть из нахлынувшего на него водоворота отчаяния. Он царапал водоэмульсионную краску сдирая ее, ломая ногти , но выбраться не получилось и отчаявшись он просто лежал на дне пуская пузыри и чувствовал как щиплет глаза, толи от мыла, а толи от соли просочившегося отчаяния. Вода ушла, слава богу, он выдернул шнурок из лески с привязанной к ней широким узлом пробкой. Та плавала у глаз, катаясь по волнам, и дыхание вернулось. И пена ушла, оставив гладкий, как яичная скорлупа, голый, подернутый желтой ржавчиной бок его пузатой ванны. Он лежал на боку, а сверху хлестал крупными каплями душ, то не милосердно горячий, до такой степени что кожа кажется шла волдырями и от самого жара вода теряла свою ярость становилась холодной, то холодной на самом деле, такой что аж до ломоты в зубах. И он начинал свиваться в клубок, поджимая колени к подбородку. Понимая, что он умрет, если не сейчас-то минутой позже, но обязательно умрет. Но, память возвращалась и появлялась маленькая цель. Такая ничтожная, что даже до смеха. Вот тогда-то он и начинал смеяться, долго раскатисто, заливно. Как будто услышал самый смешной в мире анекдот. Лежал на дне а тело тряслось от хохота и голова безвольно билась ухом о гладкую но немилосердно твердую поверхность. А душ тек по телу и шелестом своим напоминал осень, что смотрела в зализанные окна и не находила того кто обычно любовался ее красотой. Она ходила так под окнами, и шаги ее сливались с цокотом секунд больших старинных часов. И почему-то ей становилось по-настоящему одиноко. Так же. Или почти так же, как ему. А потом свет мерк, и они ложились спать. Он в обнимку со своей осенью там, в ванной, под шум комнатного дождя и она на стеклах его квартиры, в последнем луче заходящего солнца. Медленно таяла, уступая свое место ночной прохладе. Он не любил ее, он просто ей любовался, и цель его была в этом созерцании. Он понимал, что видит мир по-другому, не так как они. И эта мысль его грела. Грела даже в те минуты, когда дождь становился по настоящему невыносимо холодным.

Все таки решил вернуться.
Побродил по жизни вокруг, а мест лучше не нашел.
За время пока я тут отсутствовал, случилась куча событий. Плохих ли хороших, как знать? время покажет и рассудит.
Иногда кажется что я камень на дне реки, меня тянет куда-то течением и я не сопротивляюсь, потому как камням не положено или лень великая во мне свои корни распустила, как волосы по ветру. Так и качусь по дну среди других таких же камней, вода то ясная и прозрачная, то холодная и мутная. Да и камни вокруг разные, кто-то цепляется стараясь удержаться на одном месте, кто-то даже пытается против течения ползти...
опять разобразничался..
нужно учиться писать просто.. люди перестали меня понимать..
самое время абстенку

Капельки влаги стекали по бокалу вниз. Они скользили, опускаясь на дно, но так его и не достигали, разочарованно касаясь стола, они понимали внезапно, что находятся с другой стороны хрустальной преграды. А стол своей полированной поверхностью принимал их и радовался этому прикосновению. Тонкие изящные пальцы обвили бокал и он взмыл в воздух, увлекаемый не менее изящной рукой. Полет этот длился всего лишь мгновение. В конечной точке край бокала встретил жаркий поцелуй и влага что покоилась внутри него игристой волной потекла между чуть приоткрытых пурпурных губ сладко пахнущих цветочным ароматом.
- Вы хотели видеть меня, сир… - голос томный, и слегка хрипловатый прошелестел по комнате обвораживающее. Шторы на окне легко затрепетали. Такие чувствительные к перепадам настроения, они почувствовали скрытую дрожь в этом голосе. Ветерок, что так легко касался их, был навряд ли тому причиной. Шторы давно перестали обращать на него внимание, надоедливый поклонник был абсолютно лишен возможности сделать, что либо еще, кроме как мимолетно прикасаться, и едва-едва шевелить их. Даже когда, набравшись смелости, он врывался в комнату, и под этим внезапным порывом они взмывали в подобии неудержимого танца, даже тогда не было столько сладкой истомы в их движениях, как движения рожденные соприкосновением с этим голосом.
– Я право не смею…
День еще только рождался. Небо, надломленное в своей глубине было согласно на приход нового дня. Оно в тайне надеялось побыть еще какое-то время в тени. Подремать и понежиться в прохладном одеяле из звезд и облаков, подсвеченное тонким серпом месяца. В такие утра, особенно долгие, оно щурило взгляд и лениво потягивалось, от чего облака простирались тонкими линиями, перехватывая поясками все пространство небесного свода. Но день приближался, и небо не могло противиться этому. В приходе света тоже была своя прелесть, своя гармония, своя жизнь. И хотя звезды прятались скрываемые солнцем, и месяц уходил за горизонт, оно не расстраивалось. Вот и сейчас, оно готовилось жить дальше. Оно заглядывало в окна, будило людей. Тушило фонари на улицах, и город ленно оживал с пробуждением его.
-О, сир… право же не стоит, - голос перешел на срывающийся шепот, комната наполнилась дыханием. Шелест тысяч песчинок ниспадающих с губ рассыпался в безмолвии, прячась в тенях. Тишина уже не успевающая прикрыть свою наготу уступала напору зарождающейся энергии. Шуршание ткани, падающей на пол и легки полустон, полностью разрушили гармонию безмолвия, так долго царящую в этой спальне. Она уживалась с этим местом так долго, что разрыв этот произошел почти болезненно, но боль эта была сладкая и чуть терпкая на вкус. Она растекалась по комнате, обволакивая предметы, и едва ли норовила выскользнуть между штор в глубину мира, не способного понять и принять эту боль, пусть даже такую утонченную и искусную.
Кровать укрытая шелковыми покрывалами и хранящая прохладу ночной темноты была похожа на небо, она так же принимала утро, так же она встретила и тепло кожи, ласково обволакивая и погружая в себя это нежное и трепетное чувство прикосновения. Простынь взметнулось облаком, но тут, же опала, признав над собой власть и не смея больше сопротивляться. Дыхание над ней стало глубже, чаще касаться воздуха, захватывая новые порции и стирая остатки угасающей тишины.
В комнате возникло движение. Слабое, оно текло как запах цветов, едва преломляясь на гранях бокала на столике. Недопитое игристое вино шелестело пузырьками воздуха, всплывающими со дна, всплывающими что бы быть подхваченными воздухом, слиться воедино с ним, раствориться в нем, стать его частью. И уже не вернуться никогда.
Стон разорвал безмолвие. Долгий и сладостный он сжег остатки спокойствия, оставив пылать пламя страсти. Он слетел с губ и мгновенно наполнил собой всю комнату, но тут же рассыпался на мелкие кристаллики вздохов, что бы воскреснуть вновь. И вновь. И вновь. Пока не превратился в единое пение столь приятное для слуха, столь долгожданное и столь же желанное. Пение самой любви рвущейся на свободу из столь тесного заточения. Пение самой жизни и ее зарождение на кончике острия солнечного лучика пронзающего собой упругую плоть.
Ветер ворвался в комнату, подкинув занавески вверх, под самый потолок. Он распахнул окно во всю ширину, и утро ворвалось в полутемную спальню. Оно затопило ее своим светом и теплом, разорвав остатки теней и ночного присутствие в клочья. Взрыв подобный рождению сверхновой ослепил, заполнил до краев, смял, заставляя душу вылететь из тела…

Дверь отворилась и в спальню зашли люди. Экскурсовод пальчиком поправила очки на переносице и обводя растрепанный интерьер спальни рассеянным взглядом, монотонным голосом начала свой рассказ:
- Это спальня императрицы Жозефины де Богарне одна тысяча семьсот шестьдесят третьего года рождения. Здесь, основываясь на достоверные факты, она в одиночестве проводила все свое время, придавалась мечтам о своем муже, Наполеоне Бонапарте, все свое время проводившим за военными компаниями…

На одной из окраин города шумел разноцветными листьями тихий парк. Таких кусочков жизни осталось совсем немного в огромном мегаполисе. Среди жужжащих и несущихся стальных машин, мечущихся как в испуге людей и громадных строений вроде и времени нет... Каждый миг похож на другой, конвейер повседневности стирает границы между ними. Осень проходит незамеченной… Скользит мокрой тенью, едва ли касаясь чего-либо в этом монолитном, зашитом в пластик и металл мире. Проходит мимо со своими дождями, последними лучиками осеннего солнца, со своей увядающей надеждой на тепло.
Именно в таких небольших парках и скверах, затаившихся в самых тихих уголках города, осень останавливается, чтобы запечатлеть себя в глазах немногих прохожих. Она приходит. Сначала в шепоте ветра. Чуть позже в цвете листвы, и неба… Ветер, целуя ветви деревьев, ласково обнажает их, стыдливо сбрасывая одеяния на потрескавшийся асфальт, на старинные покосившиеся от времени лавки, на головы и зонты бредущих не спеша людей. Листьев так много, что они порой заполняют собой все пространство дорожек и, кажется, что камня обозначающего плоскости тропинок вовсе и нет, только сплошной ковер. Он шуршит и похрустывает, когда по нему, не спеша, идет случайный прохожий. Зябко кутается в плащ, жмурится, ловит вспышки мерцающего между низкими и бегущими, тяжелыми облаками, яркого, но уже такого прохладного солнца. Ветер треплет его волосы, как будто тщетно пытаясь создать из них подобие прически.
Выходной. Еще один. Выходной. Короткая передышка перед следующим прыжком в каменный муравейник всеобщего панического бегства от живого. Люди. Они создали вокруг себя громадный мир состоящий как из соломинок из правил, порядков, принципов… А он, он, просто часть машины, с утра до вечера впахивающий на директора, которого видел один раз в жизни, когда тот своей могучей косматой дланью размахнул подпись на его заявлении о принятии на работу, просто, даже не подняв глаза, он, сидел чувствовал всю бледность и ненужность, и никчемность бездонной машины названной громадным как рука волосатого директора словом: ЧЕЛОВЕЧЕСТВО!!! Никчемность по одной простой причине, они, копошащиеся в пыли бесконечной вереницы дел, они не видели этого солнца, этих облаков, этих листьев. Осень, жизнь, мир. Он почувствовал, как в щеку ласково и незримо ткнулся носом ветерок, и улыбка скользнула по его губам, небритые щеки задрожали, в глазах привычно защипало… опять. Уже обыденным жестом он достал потрепанный платок и промокнул влажные глаза. Когда же это началось? Он не помнил точно. Просто в один прекрасный день он проснулся посреди толпы. Остановился в людском потоке. Не обращая внимания на грубые толчки в спину, в бока, грубые голоса, он посмотрел вверх. Там, в гигантской трубе между небоскребами было оно. Пылало и плавилось. Звало. Оно жило. ЖИЛО!!! Небо. Его небо. А это все вокруг только ширма. Ничего живого. Никого нет. Вокруг пустота. Он почувствовал себя таким одиноким. Единственным на весь мир, под этим небом. Живым и огромным клочком того единого огромного и живого… Страх вонзился в позвоночник пробежав ледяным стержнем остался по всему телу разрастаясь жгучей болью… Он почувствовал комок, подкативший к горлу… слезы прорвали плотину что так давно сухим наростом жила где-то между разумом и поверхностью глаз... Не опуская голову, чувствуя, как расплывается в слезах это волшебное, сказочное небо он закричал. Громко и тоскливо. Долго. Кричал изо всех сил. Воздух, разрывая горло, вырывался наружу в этот обожженный пылью и выхлопным газом мертвый мир

Долина пасмуром одета,
Осенний шелест у дверей.
Янтарь, сподвижник детства лета
Срываясь сыплется с ветвей.
Еще недавно свет был ярче,
И солнце сверху, жар дорог,
Прошло, остался серым низким
Бегущий в лево потолок.
И холодает ежедневно,
От ветра хочется бежать.
Осенним стало настроенье
Усталость и охота спать.

Бросок в вечность, неизбежности полон он,
Еще шаг, что б остаться хотя бы тенью.
Еще шаг, что б оставить за место себя пятно
Теплоты, а не жгучей душевной лени.
Оглянись, позади догорает мир
Твоих снов, твоих дел и нелепых мыслей.
Хорошо, что ты не остыл, когда все
В глубине повисло…
Мертвым днем все внутри повисло.

Ты стоишь на ветру,
Щеки - ямочки во внутрь.
И в глазах теплый дождь,
Из растрепанных ветвей.
Подойди, обниму,
Если этого захочешь,
Я примерз к камню дна,
Вглубь как кедр без корней.
Правый свет ставший вокруг
Шаром, сгустком, отголоском,..
Ты молчишь,
Я молчу,
А за нами пустота.
Только тянется из рук
Вен усталая полоска,
От меня,
До тебя,
В мире где течет вода….