День оступился и упал в пропасть.
Дождливый день, с плешью неба над головой.
Иду и закидываю лицо вверх
В него плещется солнце.
После дождя оно особенно ласково касается щек,
Словно целует их,
Словно целует…
На прощанье.
День оступился..
…вечер.

Ты распугаешь моих зверей,
Они умирают от страха
И, даже то, что ты их не касаешься
Приводи к летальному исходу.
Как я люблю, когда ты похожа на правду.
О, моя королева.

Ты познаешь меня не сразу, как я свет познавал, по ступеням,
С каждым шагом шум становился все заметней тревожней и злей,
Но не бойся, в нем нет того тленья, что скопил я в себе постепенно,
В нем укрылся голодный до ласк, и такой затравленный зверь.
Пробуди его, будь смелее, и он выйдет к тебе, сбросив цепи,
И в ладонях вынесет сердце, сердце бьющееся в крови.
Ты прислушайся, в трепете этом, слышно букв переплетение,
Это словно губами у слуха шепот слов настоящей любви.
А потом будет танец безумства, обнимая нагими телами
Ночь, и звезды, под лунные всхлипы будем мы говорить без слов
О приливе старящейся ласки, о блуждании и погружении,
Познавая по каплям вкус страсти, понимая, что значит любовь.

Небо долгое, словно вздох.
Не поднять, не встряхнуть и не выпить.
Где-то шел в длинных струях дождь,
А у нас тишина и мгла,
И когда я приду к тебе,
Знаю, что ты встретишь у двери,
Пригласишь и просто обнимешь
Согревая от ночи меня.
В серой мгле слишком много полета,
Я смотрел туда с чувством победы,
Если небо познало боль горя,
То что я понимал в его мгле?
Дождь пробьет полосой черный всполох,
Только будет это в дороге
От которой я отклонился,
Когда шел ночевать к тебе.

Покалеченными руками
Я все трогаю, трогаю воду,
И она хрусталем, на ладонях
Осыпается, крошевом льда.
Я пытаюсь к ним прикасаться
В насмерть сросшимися губами,
Но напиться сил не хватает
Потому что нет больше меня.
Разорвать и разрежать глазницы,
Выпуская свет, просто, наружу,
На пространство, где вдох, словно выстрел,
Вынимает кусок из души
Я могу, только будет ли легче
Тем, кто станет смотреть на могилу,
Тем, кому обещал жить и верить,
Тем, кто мне беззаветно верны.

Почему я пишу?
Потому что стерпеть иногда нету сил,
Потому что так много внутри,
Это рвется, и рвется наружу.
И томительный сон,
Что калечит меня изнутри
Я несу через жизнь,
День за днем,
Как кровавобогрянную стужу.
Не согреться огнем, для него больше нету причин.
Есть костры, но они фонарями лицо освещают.
Подхожу и тяну руки в складках из шрамов-морщин,
Но от света прозрачносмертельного не согреваюсь.
Почему я пишу?
Потому что устал просто жить.
Потому что устал видеть пропасть что разделяет
Мир, от мира живых,
Мир, от мира, где быть
Нужно мне,
Но не там я,
И медленно замерзаю.

А внутри так давно поселилась седая тоска,
Она ест словно ржавчина медью одетую душу,
И спасения нет, только стиснуть покрепче себя,
Впеленав в тишину мыслей скомканной волокуши.
Растеряв чуткость взгляда, пытаюсь напрасно забыть,
Но опять мысли входят в нарочно запретные зоны,
И огрызками нервов душа продолжает искрить,
Замыкая на память боли стальные прогоны.
Уберечь? Для чего? Я давно сделал выбор себя,
И давно мое «я» искалечено смотрит наружу
В запотевшие стекла закрытого плотно окна,
Из каморки для смертников, где я держу свою душу.

Я стою у воды
И касаюсь ладонями пола,
И у грани из пальцев
Кольцом застывает она.
Из прозрачного алого
В черное дно колодца,
Из которого смотрит
Наружу сырая земля.
Разогнуть свои руки ,
Сложить их в ряд словно крылья
Не могу, из-за низкого потолка.
И стою у воды,
И касаюсь ладонями пола,
И не вижу
В отражении водном себя.

Я застрял в пустоте,
Мои ноги чуть-чуть не достали до пола.
И вокруг полумрак, и у стен черный иссиня дым.
И, наверное, поздно смотреть в эти окна
И пытаться увидеть, что бы запомнить, что бы унести.
Куда?
Я застыл в пустоте.
Мои ноги чуть-чуть не достали до пола,
И на том, подомной,
Отломился солидный кусок.
Крови нет, смысле нет, мыслей нет…
Тень откинул качающийся…
.. табурет.
Я застыл в пустоте,
Мои ноги чуть-чуть не достали до пола,
Писем я не писал, да и некому будет прочесть,
Воздух горький как боль,
Он застрял где-то возле меня
Я повис…
Я застрял в пустоте.

Поросли тропинки инеем,
Белым, словно седина.
И идет нагими цокая
По тропинке той зима.
В ледяном ее дыхании
Слышен звонкий снежный скрип,
Стон мольбы, и крик отчаянья
Тех, кто той зимой погиб.
Растолкав руками белыми
Ветви мраморных берез,
Смерть-зима ступает медленно
И несет в себе мороз.

Зажги свечу,
Я не вижу лица твоего.
Пусть будет ночь,
Если хочешь,
И если так надо.
Зажги свечу,
Я хочу прикоснуться к тебе
Длинными белыми пальцами провести по твоей груди.
Маятник времени на коленях от красоты твоей.
О, дитя небес, проломленных страхом,
Зажги свечу,
И наш танец наполнит
Тенями комнату,
Не знавшую звуков любви.

Мир лучше, но будет светлее.
В каждом окне зажгутся звезды.
И будут светиться лица людей
Счастьем, и не поддельным веселием.
Даже те, кто успел умереть,
Будут вылазить и улыбаться,
Солнцу свои подставляя,
Изъеденные червями спины.

Кокон.
Я весь в нем как в черном, пустом и нелепом.
Удаляясь смываю с лица надоедливый грим.
Поздно.
Хватит.
Я слишком насажен на вертел.
Что бы жить этим миром,
Которым я даже не жил.

Цвети цветок,
Я вижу ток твоих волокон.
И в каждом новом лепестке приветливый и нежный взмах,
Я слышу твой, едва заметный, ропот
Застывший хладом, как росинка на губах.
Ты недвижим,
Но остро чувствую как близко
Ко мне подходишь, обнимаешь и молчишь.
О, мой цветок,
Со мной единой связан мыслью,
И я люблю тебя,
Люблю…
А ты грустишь…

О, солнечный зайчик, играющий на стене,
В твоем нежном свете комната расцветает.
Пушистые лапки свои ты тянешь ко мне,
Я руки в ответ тяну, потому что знаю,
Что вырву тебе глаза и налью туда
Горячего воска, по капельке в каждой глазнице.
Потом тебе в череп иголку стальную вкручу,
И так весь день будем мы веселиться.
Твой танец надломлен, но вся его красота
Не плавности линий, а в их непосредственном танце.
О, солнечный зайчик, ты так расторгал меня
Что хочется скальпелем к плоти твоей прикасаться.

Камни, летящие с неба,
Уже не похожи на птиц.
В них нет чувства свободы,
В них только похоть и лень.
Я иду между их телами,
Меж отражением лиц,
С черными прорезями от глаз,
Вставленных в пасмурный день.
Птицы, что не умеют летать,
Надгробия без крестов,
В каждом спрятан маленький ангел
Без кожи с порванным ртом.
Хочется плакать или кричать,
Но сам я летать не готов,
Глядя на эти грязные, сытые
Комочки с серым гавном.

Мы рисуем красным мелом
В мертвой плоти, на столе.
В этих линиях нет света,
Только черный дикий страх.
Я рисую тебе губы,
Ты рисуешь мне глаза,
Из которых скоро вырвут
Все что я хотел сказать.
Ты сжимаешь в своих пальцах
Самый острый в мире мел,
Ты рисуешь мне улыбку
Как я этого хотел.

Почему то болит голова,
И я знаю, но не пойму,
Почему за простого глоток,
Своей болью дань отдаю.
Мне не жалко, и даже смешно,
Давит, значит должно давить.
Только что-то внутри свело,
И не ясно зачем мне жить.

По стене ползет человек.
У него нет обеих рук.
У него вместо глаз куски
Свежевбитых ржавых гвоздей.
И он просит его убить,
Но я просто лежу на полу,
Изо рта моего бежит
Черный в белую полосу дым.
И нет сил приподняться, шагнуть,
И воткнуть в его горло нож.
И нет сил даже умереть,
Чтоб не видеть, как он кричит.
В этой комнате нет дверей,
И никто сюда не войдет
Только темная, темная ночь ,
По углам в паутинах висит.
В небе маленькое окно,
И в него смотрит лунный свет,
Он мне шепчет, что я уснул,
И меня больше в мире нет,
Но я вижу как человек
За собой волочет кишки,
Длинный-длинный кровавый след,
Им покрашены стены мои.
Воздух жаркий, сухой как смерть,
Разрывает все изнутри,
Жаль нет сил посмотреть вверх,
Обессилены мысли мои.

Когда то я думал что жизнь - это сон,
Рожденный безумием больного сознания,
Сейчас я уверен, что люди как птицы,
Лишенные ценностей мироздания.
Они поедают все то, что в движении.
Они поедают все то, что в покое.
Когда то я думал что мир - как прощение,
Но вижу, что он захлебнется от гноя.