Косточки абрикосов вместо глаз.
Я затонувший странник
Оставленный жизнью в сером,
И странном на ощупь, мире.
Где нет ни капли краски.
Только одни тени.
Рядом и возле..
Вокруг меня.

Я складываю ресницы
В баночку для туши.
Все что они видели
Я напишу сегодня,
Пусть даже будет больно,
Это уже не страшно.
Главное что внутри
Станет немножечко чище.
Главное что кому-то
Станет немножечко лучше.

Все мы носим маски.
Под масками нет кожи.
Быть может мы похожи,
Но это очень грустно.

Потускнеют руки, что держат солнце.
Это вечер осенним припадком льнет к стеклам.
Я стою в полутьме тишины обнаженный
И молчу, потому что слова это больно.
Потускневшие руки, что держат солнце,
Растекались все дальше, и дальше, и дальше.
Завтра будет сегодня, сегодня исчезнет
Что бы стать просто памятью, о вчерашнем.
Потускнели руки, что держали солнце.
И не стало теней, только черное в белом.
Огоньками машин, что асфальт полощут
Своим ревем, и с морды текущим мелом.

Норы роют в мыслях стоны.
Ветер воет в них полночи.
Я смотрю на небосклоне
Месяц в тучах серп свой точит.
Он готовит его к тайне.
Он приложит его к венам.
Потекут струей хрустальной
В поднебесье перемены.
Будет день длиною в вечность.
Будет солнце в вечном утре.
Он устал быть просто звоном
В это жутком перламутре.
Он сиял там одиноко,
Глядя взглядом полным злобы,
Как рождаются и гибнут
Люди в земляной утробе.

Построй смысл из фраз власти.
Сорви ветку, где листья призраки
Еще висят, о дне вчерашнем помня
Из этого сегодня зыбкого.
А что нужно, что б быть вечным?
Немного света, и озарения?
И состояния схожего с ветром,
Не осязаемого внутри тления.
Лежишь рядом, смотришь на звезды
Сквозь крышу, нам на сегодня не нужную.
И завтра будет уже поздно.
Свет убивает окутанный в стужу.
Из слов и взглядов тонов не понятых.
Из столь чужих для разума мыслей.
Кем-то навязанных неосознанно
Тех, что всегда были рядом лишними.

Мы осенние листья в нашем ветре свободы.
И застывшими каплями не верим в грядущее.
В потухшие звезды на небосклоне,
Во время, сквозь разум нас к смерти несущее.
Осень странная, вкусом напоминание
О последнем глотке, о прощальном сознании.
Толи жизни, где веры не больше чем веры.
Толи жизни, где правит лишь угасание.

Локти стали мешать.
Они тупо втыкаются в стол.
Раздавив их о плоскость
По долгу сижу не причесан.
И смотрю в монитор,
И не вижу того, в чем лишен
Права выбора звука,
И права вообще оправдаться.
Гул машины у пальцев
Застрявшей в мире со мной.
Той, в которую я столько много пишу
Не могу боль истратить.
Локти стали мешать.
Может в них мой приговор?
Я уйду.
Будет тихо.
Но локти нужно оставить.

Колкий запах свободы.
Я долго смотрю в никуда.
Дальше марева звука несущего мое имя.
Дольше неба, к которому жмется земля.
Я смотрю в глубину своих мыслей о том, что не зримо.
Полутени размазаны веками по лицу.
Их так много, что кажется в них мое счастье.
Прячу взгляд непонятно нужный кому,
Может мне, может взгляду, а может пустому пространству.
И натянута нить, не порвать бы, но не провести
Ей по коже, срезая в слое за слоем
То, что копотью черной скопилось сквозь серые дни,
И пытается вниз, в никуда утянуть за собою.

Мы постимся светом завернутым во тьму,
Протирая глаза газетной бумагой.
Собирая слова непонятно кому
Нужные,
Просто знаю что надо.
И отравленный воздух из крошечных стай.
Постепенно нас заполняют пылинки.
И мы медленно гибнем в росчерке тайн
Нам не сказанных, таем как хрупкие льдинки.
И в глазах постепенно исчезает тот свет
Что с рождение в каждую душу заложен.
А однажды, проснувшись, понимаем что нет,
Нас нет
Есть кто-то на нас очень похожий.
В нем так мало от радости и естества,
В нем там мало от цвета прозрачного неба.
И так много асфальта, крошенного стекла,
Трафаретов железных на душу одетых.
Разорвать бы и выкинуть что бы лететь,
Разорвать или попросту разорваться.
Это даже не жизнь,
И даже не смерть.
Существование без возможности надышаться.

Подомной плачет небо слезами, подобными птицам.
И летят они, больно вонзаясь в горячие плечи.
И их льдистые крылья похожи на жесткие плети,
Что стегают не болью, но памятью свитой слезами.
И шаги не уносят а лишь приближают к паденью.
В долгом, гулком беззвучии громкого долгого сердца
Столько дикой тоски, что подобно плачущим птицам,
Бесконечно уноситься в лужах зеркальное небо.

Игла вонзиться в мозг
Стеклянная игла
Она пройдет насквозь
Задев глазные нервы
И будешь ты моргать
Как от потоков света
И мелко будут вздрагивать
Белки незрячих глаз.

Я рисую розы тонким скальпелем на стекле,
Что может быть прекрасней?
Гроб твой, с крышкой прозрачной,
Я так тосковал по губам твоим,
По взгляду в вечернем вене,
Когда потупив свою голову
В любви тебе призывался…
Я снова открою крышку,
В пятнистой коже твоей
Я нарисую розу,
Такую же, как на крышке.
Тебе не будет больно,
И крови нет в тебе.
Только неровные бледные срезы
Пахнущей сладким кожи.
Все, что осталось от любви,
Которую ты отвергла.
Розы на твоей груди.
Пахнущие сладким розы.

Льдинки слез из его выпадают раскрытых ладоней,
Он не спал, потому что для сна в его разуме место
Занял кто-то другой.
Он отсеял невзгоды,
Встроив в спину ему дерьмонтином обитое кресло.
Складки длинной каймой опрокинули тщетно дрожащую душу.
Он молился богам,
Но забыл имена их и лики.
Слишком долго,
Привык что его никто не услышит.
Только тени от слез,
Только в них солнца красные блики.

Отправитель кусков в печь бездонных речей
Не нашедший в себе разновидности счастья,
Понимает что стал в мире просто ничей,
И скитается стоном от тлена до власти.
Порождаясь сквозь почву в бесполую плоть
Как росток дикой скорби костями наружу,
И отчаяньем дышит вглубь, что бы помочь
Если не умереть, то себя уничтожить.

Комната плавает, я в ней летаю,
Тихо, беззвучно, не умирая,
Просто едва ли касаясь коленей
Длинными пальцами полными лени.
Не расправляясь, как был, закутан
В серую простынь, сдавленной куклой,
Часто втыкаясь костями в стены,
Красными, в шрамах, неровных венах.
Преодолеть, что бы налетаться,
В небо упасть, и надышаться,
Не понимаю, за что нельзя мне?
Комната с плавлеными огнями…

В прихожей скомкано, и темно,
И ветер жарким мне рвет ладони.
Я, завернувшись в свое стекло,
Считаю ласточек в небосклоне.
А ты подходишь ко мне на свет,
И прижимаешь к лицу ладони.
И понимаю, что мира нет,
И даже ласточек в небосклоне…
Есть только ты, и твоя печаль,
Что моих легких коснется эхом.
Я беззащитен, и мне так жаль,
Что небо может быть нам помехой.
В прихожей скомкано и темно,
И ветер жарким мне рвет ладони.
Я, завернувшись в свое стекло,
Считаю ласточек в небосклоне.

Мир только то, что мы себе придумав,
Хотим и видеть, слышать и смотреть.
И те кто рядом, это просто тени
Ради кого готовы умереть.
Но так смешно смотреть в чужие лица
И чувствовать, что капли их проблем
Пытаются к вам, в вашу боль пробиться
Что б сделать вам больней, еще больней.
Мир только то, что мы хотим представить,
И если вмиг закрыть свои глаза,
И в сердце острым скальпелем ударить,
Мир перестанет бить свои сердца.

Пустырь небес осунулся дождем.
Летели капли из его ладоней.
Я шел куда-то, но куда я шел не знаю,
Так застыла пустота
В глазах моих, и теле, и в душе,
Так много этой влаги там скопилось,
Что плакало над плоскостью земли
Слезами, что из раненной души летели вниз,
Вонзаясь в мое тело.
Словно пытаясь ранить эту плоть,
Что боль принять готова как спасение
От боли, что горит внутри огнем.
От боли, что изъела до костей…

А ты думаешь что будет, если…
Я иногда думаю, и это внутри зарождает приятное тепло,
Словно кто-то водит рашпилем вдоль позвоночника,
Стачивая бугорки сомнений.
Я часто думаю что будет, если..
И часто улыбаюсь.