Вернее было бы написать так: "на САМОДЕЛЬНОЙ искусственной почке". А еще точнее — на аппарате для гемодиализа, смонтированном из списанных частей в маленьком санузле крестьянского дома в восточной части Китая. Три раза в неделю мужик по имени Ху Сонвень заходит посидеть в туалете на искусственной почке, которую соорудил самостоятельно 13 лет назад из кухонных принадлежностей и старых медицинских инструментов.
В 1993 году, когда Ху Сонвень учился в институте, у него развилась почечная недостаточность. Для регулярной очистки крови пришлось прибегнуть к гемодиализу в условиях стационара. За шесть лет посещения кабинета с искусственной почкой китаец обнищал и
[500x360]
[394x525]
Все знают как он это делает ? Думайте … думайте … не догадались ? Смотрите под катом еще парочку примеров, ну а в конце разоблачение.
В трех школах сегодня был. Разговаривал с детьми. Маленкина, конечно, не хватает. Женьке эта работа в радость была, а мне - в нагрузку. Когда работаю с детьми, я ничего не выстраиваю, а захожу в разговор и очень внимательно ловлю контакт с залом. И как только почувствовал, начинаю говорить уже по-настоящему. А когда все настраивается, я это сразу вижу, потому что возникает абсолютная тишина. И вот в этот момент надо донести все основное. И говорить при этом надо на их языке. И не дай Бог сфальшивить - эти ловят сразу. И разговаривать надо в полную силу.
Сегодня возник очень серьезный момент. Одна девочка говорит:
- Мы знаем, кто употребляет. Но мы не сдадим.
А я говорю:
- Ты умная такая. Когда он умрет, ты на похоронах к матери подойди, и так же гордо скажи: "А я знала, что он употребляет, а вам не сказала, потому что я не стукачка".
Мне кажется, услышали.
С детьми так: если в зале хоть один из педагогов, дети вопросы не начинают задавать. И не получается их разговорить. Но когда имеешь дело с думающими взрослыми, они сами выходят из зала и дают возможность пообщаться. И здесь начинается самое главное - они задают вопросы, на которые никто из взрослых им впрямую не ответит. Они спрашивают, что делать в каждой конкретной ситуации. И здесь приходится что-то брать на себя, в каких-то случаях заставлять их думать и принимать решения, а иногда честно говорить: "Не знаю".
Говорили о курительных смесях и солях. Рассказал, что откуда взялось и какие последствия употребления для человека в отдельности и для страны. И понял, что про наркотики знают, а про последствия не в курсе.
В каждой школе задали вопросы про насвай. Актуально. Сказал, что сюда эту моду завезли узбеки и таджики. Можно было, конечно, рассказать про древнюю культуру, вспомнить звезды над Самаркандом, поклониться Улугбеку, восхититься Авиценной, процитировать Омара Хайяма, но я сказал, что перенимать эту азиатскую привычку могут только обезьяны. И спросил их в лоб: "Как вы считаете, достойно русского человека засовывать под губу какое-то говно, плеваться коричневой жижей и ходить с вонью изо рта?!" И рассказал им, из чего делают этот жевательный помет, почему кружится голова и тянет блевать. И все остальное. Услышали точно. Потому что подошли потом, и рассказали все места, где торгуют насваем.
В разговоре с детьми надо искать возможность сломать или поставить под сомнение негативные стереотипы. Например, богатство и крутость торговцев наркотиками, всесильность страшной наркомафии и т.д. А то фильмов насмотрятся! И, конечно, надо опускать негативных лидеров. А тем, кто готов не принимать стереотипы, надо подсказывать ходы и давать идеологическое оружие.
Дети хорошие. Они чувствуют зло, но не всегда умеют ему противостоять.
Поймал себя на том, что временами говорю, как историк, упираю на их русскость, говорю о достоинстве настоящего русского человека. А на что еще упирать?
И когда уже потом обступили, и разговор пошел уже совершенно откровенный, парень спрашивает:
- Как поступить?
Я говорю:
- Давай, я тебя спрошу. Как, ты считаешь, должен в этой ситуации поступить настоящий русский человек? Вот и думай.
А потом опять:
- Я знаю, кто употребляет, но сказать не могу.
Я в ответ:
- Человек, который употребляет наркотики, тонет. Он точно не выплывет. А ты идешь и видишь, что он тонет. Ты можешь позвать на помощь, а можешь пройти мимо. Решай.
И уже в конце, как повторение пройденного:
- Понятно все рассказал?
- Да!
- Правильно все рассказал про наркоманов?
- Да!
- Хочет кто-нибудь из девчонок парня-наркомана?
- Нет!!!
- Кому-нибудь из парней нравятся девчонки-наркоманки?
- Нет!!!
Что и требовалось доказать.
И еще: снова увидел, что дети на самом деле хорошие растут. Им просто взрослых не хватает.
[638x338]
Мы живем в редкое время. Десятки дядек и тетек, уважаемых и респектабельных, враз сорвали свою одежду и пустились в пляс вокруг вертикали государственной власти. Они трясут своими целлюлитными задами и вялыми гениталиями, порочно высовывают язык и мнут обвислые сиськи. Все условности оставлены, все маски сброшены, все трусы сняты. Вот мы какие, смотрите. Нам не стыдно. Ни капельки! Нам нравится!
Такого откровенного самозабвенного срама я, признаться, не могу припомнить в нашей истории, несомненно богатой на все проявления безнравственности. Конечно, были в России времена и пострашнее. Когда расхождение с генеральной линией правительственной паранойи грозило смертью тебе и всем твоим близким. Тут уж на всякую дрянь пойдешь, только бы на минуту обрести надежду, что это не коснется ни тебя лично, ни твоей семьи.
Что грозит сегодня Ирине Родниной, Владиславу Третьяку или, прости Господи, Сергею Миронову? Ничего. Они уважаемы, обеспечены, известны и легко могут позволить себе не участвовать ни в чем из того, во что их вовлекает Кремль. Ну да подпортят немного свое положение в элите, ну потеряют что-то, зато сохранят честь, имя и душевную гармонию. На старости лет-то, да за деньги - стыдно, неприлично обнажать собственное ничтожное достоинство.
Антисиротский закон, отмена губернаторских выборов, закон против гомосексуалистов повязали срамом решительно всю исполнительную и законадательную власть страны. А на подходе еще закон об оскорблении чувств верующих — апофеоз абсурда и произвола. Полагаю, что пространство диалога между корпорацией власти и гражданским обществом практически исчезло. Власть выстраивает бастионы законов, которыми надеется терроризировать пока что мирных граждан, чтобы не потерять свое монопольное право на распределение финансовых потоков в собственных интересах. Власть ясно дала понять, что ни перед чем не остановится, в том числе потому, что граждане пока не проявили той же решительности в отстаивании своих прав.
Как это ни печально, но я все меньше верю в мирный эволюционный исход российской драмы. Пока внутренняя политика Кремля облекалась в зыбкие хитоны сурковского византинизма, у меня теплилась надежда, что там, во властных кабинетах, в сущности сидят такие же, как я, парни. Просто делают свою работу, чтобы кораблик плыл по волнам, обходя рифы либерального экстремизма и народного пофигизма. Тогда тоже было понятно, что суверенная демократия — прекрасная ширма для распила госбюджета. Но все не украдут, как-нибудь переживем — думал я. Вектор европейского развития задан и все рано или поздно, но обязательно образуется. Теперь кораблик на всех парах с развернутыми флагами, при невиданном энтузиазме команды летит на скалы. Нам нем танцуют голые некрасивые пассажиры. Они горды тем, что они голые и некрасивые, что танцуют вместе. Под ними твердая палуба, на мостике — капитан. Охваченные коллективной эйфорией, они, конечно, не видят никаких скал впереди. Но скалы близко, очень близко.
Все последние месяцы я пытаюсь понять, что творится в голове капитана. Он же со своего мостика ясно видит, куда несется кораблик. Или слезы застилают ему глаза? Слезы обиды и ярости на тех, кто сказал ему: ты больше не капитан. Он велел законопатить всех несогласных в третий класс, запретил им высовываться на палубу и говорить обидное, не разрешил курить, любить друг друга, как они пожелают, верить, во что хотят, или не верить вовсе. Скоро он запретит им все, совсем, навсегда, чтобы другие пассажиры продолжали танцевать с энтузиазмом, огоньком, в страхе провалиться в третий класс. Еще ниже — в машинном отделении — чумазые кочегары, которые доверяют опытному капитану. Они просто бросают в топку уголь. Кочегары не знают, что их капитан ослеп от слез обиды и ярости. Они уверены — корабль несет их вовсе не на скалы, а в богатый порт, где будет много рома и мягких теплых шлюх
© Николай Усков
[550x396]
[показать]
[показать]
[показать]
[413x550]