страшно бронхитичная

оживлять обстановку.
Оживила.
Фото обещают.

Как у царевны чертоги белы, да, белы, ровно крылья лебяжьи,
Будто пруды отражают полы с витражей голубые пейзажи.

У царевны во дворце
Ночевало солонце,
Ночевало, почивало,
С утра укочевало.

Как у царевны одежды красны, да, красны, будто зорьки румянец,
В одном рукаве сидят песни грустны, да упрятан в ином жаркий танец.

У царевны во обед
Сидел месяц - древний дед,
Как сидел он, всё гундел он,
Да вдвое похудел он.

Как у царевны косы темны, да, темны, словно зимние ночи,
Губы смешливы да очи сумны, непонятно, кричит аль хохочет.

У царевны в сундуке
Сапоги на каблуке,
Как наденешь, так запляшешь,
Да ведьму перепляшешь.

Как у царевны чертоги белы, да, белы, будто белые кости...

Одна девочка жила с папой, а мамы не было, потому что она пропала без вести. Папа целый день был на работе, только вечером приходил и приносил с собой красное печенье. Девочка его очень любила и всё съедала.

Однажда вечером девочка поднималась по лестнице из прихожей в свою комнату, и вдруг у неё порвались бусы. Они все просыпались между ступеньками вниз, и девочка полезла под лестницу их собирать. Долго собирала, пока папа не пришёл. Стал подниматься по лестнице, а девочка на него через ступеньки смотрит и вдруг видит, что у него вместо ног - копыта! Стало ей страшно, сидит тихонько и думает, что делать.

А папа походил наверху, позвал её, подумал, что её нет дома, и обратно спустился. Потом подошёл к стенку в прихожей, куда-то нажал, и вдруг кусок стены уехал, а за ним - лестница. Папа по этой лестнице спустился, а девочка тихонько на крыльцо вышла, дверь прикрыла и стала слушать. Услышала, что он снова в прихожую вышел и за собой закрыл, и тогда вошла, будто гуляла.

- А, пришла! - говорит папа. - Поздно ты сегодня! А я тебе в комнату красного печенья отнёс. Иди, поешь, а мне надо ещё по делам сходить.

И ушёл из дома. Тогда девочка подбежала, нажала на то же место на стенке в прихожей, и потайная дверь открылась. Стала девочка спускаться по ней, долго спускалась. Там оказался под их подвалом ещё подвал, и в нём на столах лежали мёртвые люди. И у всех была вскрыта голова и выскоблен мозг. И на самом крайнем столе возле головы мёртвого дядечки две тарелки, на одной фарш из мозгов, а на другой красное печенье налепленое.

Девочка ходила-ходила, смотрела-смотрела, вдруг слышит - сверху дверь хлопнула. Это папа вернулся и сразу увидел, что девочка нашла вход во второй подвал. И побежал по лестнице вниз. Бежит, а копыта стучат по ступенькам. Девочка испугалась, стала по подвалу бегать, искать, где спрятаться. Негде. Вдруг смотрит, на столе возле самой стены лежит её мёртвая мама. Тогда она между мамой и стеной влезла. Лежит и дрожит. Тут папа вбегает. Стал он её звать и уговаривать, что ничего не сделает, но она ему уже не поверила. Вот он стал вдоль столов идти и смотреть под столами. Уже совсем близко подошёл, под соседним столом смотрит, к ней спиной стоит. Девочка тогда схватила большой нож с другого стола и как всадит папе в спину! У него рёбра, как стеклянные, аж насквозь проломились, и нож с другого конца вышел, а сам он упал и умер.

Девочка вызвала милицию, и в том подвале нашли ещё и её настоящего папу, тоже мёртвого.

Розой упала багровая шаль
заката,
в окнах звеня древнейшей тревогой
крови.
Ночь начищает морозом свои
дукаты,
тучами сивыми пряча глаза
коровьи,
а за подол её держится кроха-
город,
вшивый машинами и от весны
чумазый.
Чем-то он ей, сопливый и мрачный,
дорог:
старый надела на ручку фонарь
от сглаза.

Жила в одном посёлке девочка. Была она пионерка. Вот как-то летом она гуляла и ушла далеко от дома. Вдруг видит - старая бабушка стоит над ямой, и так сильно наклонилась, что вот-вот упадёт. Девочка за неё испугалась и подбежала, чтобы от ямы оттащить. Схватила и ненароком в яму глянула. А там мёртвые младенчики ползают. Она на бабушку смотрит, а у неё глаза разные: один жёлтый, другой чёрный.

- Ты что, - говорит, - куда не надо лезешь?

Девочка хотела убежать, а её руки и ноги не слушаются. А бабка говорит:

- Ещё не хватало, чтобы ты всем разболтала. Выбирай, мне тебе язык резать или рот зашивать.

А девочка очень разных порезов боялась, и говорит:

- Лучше рот.

Бабка вытащила из кармана огромную иглу с толстой чёрной ниткой, стала рот девочке зашивать. То одну губу протыкает, то другую, пока весь не зашила.

- Всё, - говорит, - теперь иди.

Девочка прибежала домой и к папе. А папа ругается:

- Ты где так долго гуляла? Ты пионерка или кто?

Девочка ничего сказать не может, на рот показывает. А папа будто не видит ничего, ругается:

- Чего ты руками машешь? Отвечай, где гуляла!

В общем, он подумал, что она назло, надавал подзатыльников и в комнате её запер. Там девочка сообразила, схватила ножницы и к зеркалу: нитки разрезать. Смотрит, а никаких ниток нет. Пробует рот открыть - открывается. Пробует говорить - сразу губы слипаются и ничего не получается, только рот больно.

Родители ничего не понимали. Сначала думали, что она кривляется, даже били. Она плачет, ничего сказать не может. Тогда они подумали, что она заболела, показывали разным врачам. А врачи ничего не понимают. Тогда её заперли в комнате и никуда не выпускали, только в туалет и ванную водили, а еду ей туда приносили.

С отчаянья девочка себе даже губы хотела отрезать, но очень боялась порезов и не стала.

Вот она год так просидела, и стало ей однажды очень уж скучно, и она ночью, чтоб никто не заметил, в окно вылезла.

Пошла гулять. А фонарей в посёлке нет, темно, она заблудилась. Сначала в лесу оказалась, потом на пустыре, а на пустыре всё кочки да кочки, идёт и спотыкается. Вдруг она видит, что кочки шевелиться начали, и послышались голоса из-под земли:

- Кто это топчет наши косточки, кто по ним бегает?!

Тут девочка заметила, что возле каждой кочки по камню лежит или стоит, и каждый камень мхом зарос. Поняла она, что оказалась на кладбище, испугалась и побежала. Бежит, бежит, а кладбище не кончается, только кочки всё сильней шевелятся и голоса громче кричат. Тогда она за какой-то стоячий камень спряталась и села тихо, как мышка. Сидит, а голоса всё кричат, и она боится.

Вдруг видит, идёт какой-то человек. Смотрит, а это старая-старая цыганка, и в руке у неё довоенный фонарь на керосине. Сидит и не знает, бояться ей цыганки или нет. А цыганка её заметила, подошла и стала ругать:

- Как тебе не стыдно, такая сякая, человеческие кости топчешь, а сама небось пионерка!

Девочка руки сложила и к цыганке тянет: тётя, мол, не обижай, прости меня.

- Что руками трясёшь? Что ты тут делаешь? - спрашивает цыганка. Девочка только плачет и сильнее сложенными ручками трясёт. Тогда цыганка ей к лицу фонарь поднесла и говорит:

- Это кто же с тобой такое сделал? Подожди, сейчас я тебе рот разрежу.

Подносит ко рту палец - а на нём длиннющий кривой жёлтый ноготь - и ногтем этим чирк между губами. Девочке сначала больно, и чувствует, что будто кровь выступила вокруг рта, а потом она вдруг понимает, что от боли ойкнула! Голос вернулся!

Тогда она всё цыганке рассказала. Цыганка говорит:

- Это тебе сильно повезло, потому что та бабка детей убивает и ест. А те младенчики, что в яме, это кого нагулявшие девки задушили при рождении и под кустом бросили. Она собирает этих младенчиков и в яму относит. И им тоже даёт поесть мяса. Когда все другие дети у вас в посёлке кончатся, она и за тобой придёт.

Девочка спрашивает:

- Что же мне делать?

Цыганка говорит:

- Я вижу, ты, хоть и пионерка, а тебя твоя бабушка тайком окрестила. В шкатулке твоей мамы спрятан твой крестик, найди его и на шею повесь. Потом в одну руку возьми молотого перца, а в другую - ветку шиповника, только голыми руками, и иди с ними к яме. И не выпускай ни перца, ни ветки ни за что!

Ну и дальше научила её, что делать. Потом взяла за руку и к дому отвела. Девочка в окно залезла, обернулась, чтобы сказать спасибо, а цыганки уже нигде нет. Девочка испугалась, окно быстро закрыла, забралась под одеяло и до утра там пролежала.

Утром приходит мама с завтраком, а девочка ей говорит:

- Доброе утро!

Мама даже всё из рук выронила.

Днём девочка потихоньку зашла в родительскую комнату, нашла в маминой шкатулке маленький крестик и на шею повесила. В саду отломала ветку шиповника, а на кухне взяла перца, и пошла. Она идёт, одну руку шиповником жжёт, другую - от пота - перцем. Чем дальше, тем сильнее жжёт.

Пришла к яме, там старуха стоит, кидает красное мясо в яму. Девочка её окликнула. Бабка посмотрела и говорит:

- Придётся Читать далее...

Белый ангел шествует мимо,
Розы неся в руках.
Взор его плещет синим, синим,
Хлеба белей щека.

Белый ангел несёт свои крылья -
Сахарные клинки -
Белым душою, чьи губы - лиры
И голоса сладки.

Белый ангел! - фарфор и мрамор!
Пальцев прозрачный лёд
Нежного сердца исцелит раны.
Как твой высок полёт!

Наших слёз и домов убогих,
Тёмных солёных губ
Ты сторонишься, ведь в чёрной боли
Голос наш - трубно-груб...

Нет утешения чёрным душам,
Видно, и поделом -
Чёрной тоской чересчур иссушен
Чёрных сердец надлом.

Только и нас посещает ангел
В угольной мгле берлог,
Нас укрывает, как будто флагом,
Чёрным своим крылом -

Не защищая и не обещая
В мире ином наград,
Не утоляя сердец печали.
Просто как чёрный брат.

рассказанная падчерице

Город пищит углами: ищут поживу крысы,
Сына Луны, младенца с нежным жасмином щёк.
Делят углы ночные быстрые бисектрисы,
Льётся по колыбелькам серый крысиный шёлк.

Робко глядят с комодов толстые морды кошек.
Прячут хвосты собаки между мохнатых ног.
Поторопитесь, крысы! Бледный тимьян ладошек
Ждёт в катакомбах мокрых серый крысиный бог,

Скалит нетерпеливо мелкие злые зубки,
В темень таращит чутко, насторожив, усы,
Ждёт, рассыпаясь дрожью, будто с похмелья — кубка:
Скоро он будет рядом. Свет его сердца. Сын.

Это цитата сообщения Frousi Оригинальное сообщение

Без заголовка

Женщина, которая уходила по частям
Сначала она высыпала свой бисерный смех в круглую жестяную баночку из-под кинопленки и выслала почтой DHL на деревню дедушке. Потом сгребла в охапку душистые разноцветные сны и подарила одному хорошему человеку прямо на улице. Затем пошла на вокзал, сняла ячейку в камере хранения и оставила в ней до лучших времен свое желание в хрустящем пакете, перевязанном ленточкой. Настроения, которых был полон шкаф, сложила в сундук, аккуратно пересыпав нафталином, и оставила себе только одно, самое серое, дорожное. Настал черед привычек: каждая из них была помещена в стеклянный флакон с притертой пробкой, флаконы выставлены в кофр, изнутри обитый бархатом, а кофр забыт в парикмахерской. Она съела свою улыбку за завтраком, посыпав корицей, между ложкой творога и сдобной булочкой. Нерожденные поцелуи раскрошила из окна голубям. Сохранила голос на Диск 3,5 (А:) и выбросила черный пластиковый квадрат со скошенным уголком, не церемонясь, в мусоропровод. Свое легкое яблочное дыхание выпустила в воздушный шар и долго-долго смотрела, как он тает в вечернем небе. Потом присела на дорожку, молча, сонно, равнодушно. Закрыла глаза, вспыхнула белым и исчезла.

Если у вас дома есть женщина, посмотрите, может, она не вся.
(с)hrivelote

Это цитата сообщения Наталия_Прошунина Оригинальное сообщение

Веселое кладбище.

[367x576]

 В румынских Карпатах, в небольшом селении, где проживает около 5.000 жителей, находится самое необычное в мире христианское кладбище - «Веселое кладбище» Сапанта (Sapanta).

По традиции, сложившейся в начале XX века, вместо торжественных надписей на надгробиях и крестах, памятники богато украшены яркой росписью в юмористическом стиле. На надгробиях изображаются портреты усопших и сценки из их жизни или рисунки, изображающий момент смерти покойного.

В тридцатых годах прошлого века жил в селе мастер Ион Петраш. Он был отличным мастером по дереву, а кроме того неплохо пел и сочинял стихи. Как резчик по дереву он занимался изготовлением надгробий, а как веселый и творческий человек он эти надгробия решил украсить какими-то жизненными сценами связанными с умершим человеком. После чего разукрашивал кресты самыми яркими красками и узорами (из которых больше всего ему нравилась жизнерадостная голубая краска). Он прекрасно знал своих односельчан, поэтому сопровождал каждое надгробие оригинальными стихами. Популярность подобных крестов росла из года в год, и вскоре соседи стали заказывать ему работы еще при жизни.

Петраш создал мастерскую и взял себе учеников, за сорок лет своей работы создал около 700 ярких памятников... Эпитафии на них - небольшие новеллы - примерно такие: "Здесь лежит моя теща. Если бы она прожила на год дольше, то здесь бы лежал я..." Или назидательного содержания: "Водка – это чистый яд. Она приносит слезы и мучения. И мне она поставила подножку, принесла смерть. Кому водка нравится, с тем случится то же самое. Я пил водку, с ней в руках и умер"

Надо ль говорить, что нынче он тоже похоронен на этом кладбище с таким же надгробием, а его последователи продолжают работать. Бродить кладбищенскими тропинками можно до бесконечности, несмотря на то, что само кладбище действительно деревенское, размером не более одного акра, каждый памятник на нем заслуживает пристального внимания. К сожалению нам доступна лишь половина его прелести, надгробные стихи на румынском естественно безо всякого перевода. Так что внимательно наблюдаем лишь картинки. В картинах отражена жизнь региона. Женщины нянчат детей и ткут, мужчины - пасут скот, валят деревья, но чаще всего застольничают. На каждом кресте можно расположить 1-2 картинки, которые и отображают всю твою жизнь. Невольно задумываешься, чтобы такого нарисовали на твоем кресте... Кладбище действительно веселое и оптимистическое, никаких печальных мыслей и дум  при его посещении не накатывает.

[699x490] 

Прогуляться по кладбищу

Есть такое место, ты знаешь,
Где не ходят мертвецы по хатам,
Не уводят своих жён к могилам,
Не целуют их губами ледяными.

Вот только там промокают ноги,
Вот только там я болею ангиной,
Вот только там нам хамят в трамваях,
И, знаешь, я туда не хочу.

Есть такое место, ты знаешь,
Где принцесс не крадут драконы,
Не запирают их ведьмы в башнях,
Не надевают на них жабью шкуру.

Вот только там плохо пахнет в лифтах,
Вот только там плохо пахнет воздух,
Вот только там плохо пахнут реки,
И, знаешь, я туда не хочу.

Есть такое место, ты знаешь,
Где детей не едят великаны,
Где не жарит их жадная ведьма,
Не таскает их волк из люльки.

Только там детей убивают люди,
Только там детей убивают дети,
Только там детей убивает голод,
Только там детей убивает пища,

И я туда совсем не хочу…

Зачем ты крадёшь мои кости? —
они не годятся на флейты,
они чересчур пока живы
и слишком их розов цвет.

Не станут их слушать крысы,
не будут они бояться,
а будут они смеяться
над слабостью губ твоих.

Не станут их слушать птицы —
ни голуби в белых перьях,
ни ласточки в чёрных платьях,
ни лебеди на пруду.

Их вой не подхватят кошки
на гулких сердитых крышах,
облитых — сметаной будто —
сиянием лунных щёк.

— Затем я краду твои кости,
что, только пока они живы,
их слушаться будет ветер
и золото волчьих глаз.

Глотаю кофе с мёдом. Листаю строчек стаи.
Пустая, как жалейка, кружится голова.
В колонку знобких будней ветра с утра сверстали
И слякоть на асфальте, и слоганов слова,
И скуку тусклых стёкол упрямого трамвая;
Но лужи — голубеют, и блеск витрин слепит.
На крыше капли кропко синкопу отбивают.
Ещё немного мёда — и кофе можно пить.

Порвались бусы — рассыпались песни,
Порвались песни — рассыпались грозы.
От идиом на листе занозы
И в горле зуд от трухи словесной.

Сгорели тучи — осыпались громом.
Свеча истаяла азбукой точек.
Иссохли губы от соли строчек
Из бочек старых с гнилым рассолом.

Воды б напиться — из гроз, исправно
Снизать бы рифмой звенящей бусы,
Связать запястья косой из русых
Прядей... а песни — растут, как травы.
[354x500]

На Масленицу ездили в посёлок под Подольском на гулянья, благо растеплилось. Нас туда массовик-затейник из местного ДК, приятель мой, зазвал на блины. Сначала просто на блины, потом попросил в костюмах, а потом и станцевать заодно.

Костюмы у нас были что надо. Не слишком аутентичные, зато очень расцыганистые. На мне было три юбки, два свитера и карпатская рубаха поверх (весило это всё дофига); до ДК я шла и ехала в распахнутой чёрной дублёнке. На голове, само собой, платок с розами. На Катьку мы надели толстые вязаные лосины поверх чулок, три юбки, водолазку, свитер, танцевальную блузку и мой жилет а-ля Карпаты; и ей на голову пришлось платок вязать, потому что холодно, а в шапке не цыганисто. Но колоритней всех выглядела Златка. Поверх тёплых колгот и бриджей у неё было две юбки; верхняя после неудачной стирки выглядела поношенной, но всё ещё колоритной. Сверху поверх майки с водолазкой она надела катькин чёрный свитер в блёстках и бегала, размахивая свисающими, слишком длинными рукавами. Пока ехали, Златка была в катькином же малиновом пальто с золотыми пуговицами, поверх которого был накинут взрослый фиолетовый жилет; на гуляньях пальто Злата скинула, но выглядела всё равно так, что рука сама к кошельку тянулась — то ли проверить присутствие, то ли дать копеечку. На голову ей тоже пришлось повязать платок, даже два — понизу тёплый, но неяркий, а сверху поярче, но летний. Бабушки со Златки млели нереально. Сочетание яркой одежды не по размеру, смуглого (особенно по контрасту с белым платочком и окружающими розово-белыми детьми) личика и типичных манер (кто видел Златку в жизни, тот поймёт) вызывали к жизни яркие воспоминания о нашествиях молдавских цыган в советские города. Бабушки пускали слезу, тискали ребёнка и осыпали конфетами. Народ среднего возраста отнёсся к нашему участию в гуляниях со сдержанным любопытством. Дети одинаково балдели от всех троих, не имея советских гештальтов и потому реагируя на нашу внешность как на одинаково экзотичную. Одна девочка лет одиннадцати выражено южной внешности вообще с нас обомлела: она, оказывается, цыган в жизни не видела и думала, что это сказочные существа вроде Бабайки, которым отдают непослушных детей.
Другие «ряженые», девочки-подростки и хор из пенсионерок, отнеслись к нам очень доброжелательно. Мы приятно пообщались. Хористки очень похвалили, что мы будем танцевать наши, русские цыганские танцы, а то все сейчас танцуют всякие арабские, забывая о патриотизме.
Перед выступлением мы сидели в холле, и Злата вдруг заявила, что тоже потанцует — хотя и за день, и за час до того категорически отказывалась, мне еле удалось упросить её постоять-похлопать. Тут же, на месте, она стала прикидывать танец — сначала вот так, а потом крутилочка на полминутку-минутку. Стоявшие в холле мальчики-подростки от крутилочки обалдели и громко выразили свой восторг. Вдохновившись, Злата показала им крутилочку ещё раз и ещё, всё увеличивая время кручения. Один из мальчиков пробовал повторить, но выдохся на повороте десятом-одиннадцатом и зауважал Злату ещё больше. Всё бы хорошо, но на «сцену» в результате обкрутившаяся Злата вышла уже пошатываясь, спутала угол, в котором должна была стоять, а потом, когда я выпустила её в центр, вяло сделала два движения ногами и полминуты обморочно повертелась — короче, по сравнению с тем, что было в холле, эффект сильно смазался. Я, впрочем, тоже не сказать, чтобы блистала, в десяти килограммах одежды, но очень старалась и у пожилых людей вызвала бурные аплодисменты. Зато «гадать» к нам потом сбегались не только пожилые, но и вообще люди всех возрастов. Катя то и дело пыталась тоже «гадать», но всё время терялась в самый ответственный момент. Впрочем, к её чести, она не бросала всё сразу, а пыталась снова и снова.
Поскольку одеты мы были хитро, нас то и дело спрашивали, не замёрзли ли мы — и особенно голошеея Златка в летнем на вид платочке. Одной женщине про Злату после такого вопроса какая-то бабушка сказала:

— Да ты чего, она же цыганка!

Ещё один дедушка подошёл ко мне погадать, позолотив руку десятью рублями. Эти десять рублей у него пытался отнять его приятель, уже несколько нетрезвый, взволнованно уговаривая:

— Вить, да она же обманет! Вить, да она же разведёт!

«Вите», заглянув в руку, я сообщила, что в двадцать-двадцать пять лет он перенёс серьёзную травму. Приятель отреагировал мгновенно:

— Ой! Не обманула! — и как-то разом успокоился.

Всю нагаданную мелочь и сладости мы сгружали Златке. В результате она постоянно бегала с конфетой за щекой, а когда мелочи набралось порядочно, побежала к продавцу шариков и потребовала надуть ей «самый красивый». После долгих переборов они с продавцом установили, что самый красивый — это с нарисованными сердечками и ангелочками. Злата довольно приняла шарик и отдала деньги. Пересчитывая их, продавец крикнул вслед:

— Эй, девочка! Тут два рубля лишние!
— Это вам на чай, — величественно сообщила девочка. Продавец выпал в осадок. А деньги всё-таки отдал — мне.

Вук всё время снимал что-нибудь и минут Читать далее...

Край бесконечных вьюг на груди зимы,
Край, где, куда ни плюнь и куда ни кинь -
Место найдётся правилу из тюрьмы,
Где только страсть и ярость сильней тоски -

Выбил меня, в рёбра вписав кастет,
Выпил меня всушь окоёмной синью,
Выжал меня, не глядя на юность лет,
Вылил меня в небо своё - России.

Пульс его бьётся где-то под языком,
Переплетаясь в горле с тяжёлым звоном
Пульса дорог - бескрайних, и чужаком
Смотрится после этого незаконным.
И ничего в них общего, кажется, нет -
Но от обоих мне дополна досталось
В вены того, от чего я теперь поэт,
Что их роднит - это тоска и ярость.

— О чём вы шептались ночью,
при свете чужих окон,
о чём вы шептались с братом,
ты мне расскажи, Лилит?

— Он мне рассказал сказку
о юном и дерзком цыгане,
который пришёл к невесте,
когда был гаджо убит.

— О чём вы шептались ночью,
под кружевом чёрных листьев,
о чём вы шептались с братом,
ты мне расскажи, Лилит?

— Он мне рассказал сказку,
в ней к мужу пришла цыганка,
когда свет луны гулкой
по улицам был разлит.

— О чём вы шептались ночью
весенней, под вой псиный,
о чём вы шептались с братом,
ты мне расскажи, Лилит?

— Он мне рассказал сказку,
о том, как придёт в гости
однажды такой же ночью,
под шорох ветвей ракит.

Вук ездил на сороковины в Тулу с братом. Стоят они на станции, пытаются выглядеть машину Вукова отчима, а там цыганки-гадалки. Вук так прикидывает - вроде плехановские. У него самого отец с плехановского табора - сейчас, впрочем, живёт в Дрездене. Но пол-табора с Вуком состоит в родстве.

И одна цыганка к Вуку цепляется:
- Давай, погадаю! Давай, погадаю!

Он отнекивается, отнекивается, и тут она выдвигает аргумент:

- Я тебе по-хорошему погадаю, потому что ты на мужа моего очень похож!

Вук так на неё смотрит и философически замечает:

- Так, может, он на меня не просто так похож?

Цыганка так посмотрела, смутилась и ушла.

И всё.