То, что дети выросли, понимаешь, когда в зоопарке у клетки с пятнистой гиеной начинаешь рассказывать, что вожаком стаи у них всегда самка, потому что у пятнистых гиен весьма гипертрофированный клитор, который значительно больше члена самца, и вдруг понимаешь, что дети - слушают. И это обескураживает в прямом смысле слова.
Одно утешает: теперь они запросто растолкуют кому угодно, что такое феминизм.

Дорога была длинная, дети скучали отчаянно. Сказки все прослушаны, и книжки дочитаны. Озверение вышло за пределы контроля, и я предложил детям, если они хотят доехать, помолиться. Судя по-всему, они это делали постоянно. Сначала, ещё до паромного кошмара, мы на всех парах проскочив Феодосию, остановились на полчаса в Прибрежном - попрощаться с морем, погонять жирных чаек и флегматичных рыбаков, помочить ноги. В пятнадцать минут не уложились. И хорошо. Потому что, навёрстывая упущенное время, на узкой дорожке, ближе к Ленино, увидели жуткое зрелище: только что разбившуюся колонну пассажирских автобусов, мчавшуюся с переправы. Об этом потом написали в новостях. По всем признакам, мы вполне могли быть в этом месте в критическое время. Вторая история случилась в Ростове. Мы выбрались из дивного, почти сказочного места под названием "Красный кот", в тихом центре криминальной столицы, и заплутав на выезде на трассу, повернули в обратную сторону. А когда, развернувшись, упёрлись в пробку на берегу Дона, не сразу поняли, в чём дело. Оказывается, там, где мы могли проехать полчаса назад, огромное дерево упало на проезжую часть, по пути сорвав высоковольтный провод. Катастрофы не случилось, слава Богу, но выглядело всё устрашающе. Народные активисты проложили поверх провода доски, и приехавшей уже после нас патрульной машине ДПС оставалось только хлопать ушами, глядя на разъезжающуюся публику. Третий случай оказался самым впечатляющим. Одурев от бесконечных заторов на месте дорожных работ (между Ростовом и Воронежом, похоже, решили поменять весь асфальт - самое время!), мы, срезая несколько километров пробки, въехали в небольшую деревеньку и проскочили нужный съезд на трассу. Зато увидели колоссальный - даже по городским меркам - храм. И остановились. Шла всенощная. В старинном Вознесенском соборе, рассчитанном на тысячу прихожан, было два человека. Мы с Васей и Лукой (остальные спали) прошлись по местным святыням, среди которых были очень интересные иконы, письма ХIХ века, может и более ранние, а среди них местночтимый образ испанского мистика Иоанна Креста, никогда не встречавшегося мне в православных храмах; вышли во двор с детской площадкой и снова удивились - домику с павлином, натуральным живым павлином, обитающим в сельском храме на юге России. Я уже было собирался, но не успел познакомиться с местным батюшкой, по виду весьма душевным, потому что мы не дождались конца службы, догоняя ускользнувшее время. Выехали на трассу, оставив пробку позади, и попали в новую, не отмеченную на гуглях и яндексах. Она только собиралась вокруг двух, разорванных в клочья легковушек, разбросанных на пятьдесят метров друг от друга. От первой не осталось почти ничего, людей собирали по частям. Ко второй спешила пожарная машина, судя по дыму, тревога была не напрасной. Мне казалось, что это кадры из копполовского "Апокалипсиса" или из "Взгляда Улисса" Ангелопулоса. Уже дома мы узнали, что переправу через несколько часов после нашего парома закрыли. Три дня шторм не давал продыху. И что довелось пережить бедным людям в Керчи - непредставимо. Жаль, хорошее забывается быстро. И очень скоро я снова перестану ценить подаренные дни, часы, минуты, которых у кого-то уже нет.

Никто уже не помнит, что Лев Николаевич не сам придумал афоризм про последнее прибежище негодяев, он взял чужую фразу без задней мысли, а она его под себя и подмяла. И это не случайно: не мной подмечено, что те, кто не любит патриотизм, в большинстве своём хвалят Толстого. Жаль, что за глаза, поскольку при чтении яснополянского старца обнаруживается, что он не влезает в гробики, подпихиваемые его идеологическими союзниками. Широк гений, даже в своих чудаческих нападках на Пушкина и Шекспира.
А со словами про патриотизм вообще смешная штука вышла. Общепит предлагает их как уничижительную характеристику - мол, какой же дурной вещью должен быть патриотизм, если им пробавляются подонки. Но соль этой сентенции была бы пресной без второй производной - у негодяев нет другого прибежища, остальные у них отобраны; или брошены самими негодяями за нерентабельностью. А патриотизм, способный соединить все смыслы (и в чем-то сам являющийся смыслом), вмещает и высокое, и низкое. Как Лев Николаевич, дался он мне сегодня!
Негодяй, как явление - ущербная фигура. Мелкая, неумная, вторичная. Негодяю нужен ценз для легитимации своего бытия. Сам себя оправдать он не может, даже в рамках придуманной под свою низость системы (хотя у каждого мало-мальски уважающего себя негодяя такая система есть), вот и приходится подлаживаться под большую фигуру. А когда её нет, остаётся патриотизм, как идея сверхпрочная и вечнозелёная.
Беда в том, что больших фигур нет со времён Де Голля.
А патриотизм с тех же самых пор был столько раз осмеян и подвергнут поруганию, что негодяям приходится много трудиться, чтобы выискать ему замену. В качестве паллиатива был придуман антипатриотизм. Мол, быть патриотом может только негодяй, тупица, да и вообще, давай оправдывайся, если ты патриот. А мы послушаем. Не можешь? Значит, пшёл вон с нашего праздника жизни!
Очень скоро - как у дрозофил - вывелась и очередная эволюционная форма негодяев, вторичные патриоты. Они нашли утилитарный гешефт в том, чтобы клеймить антипатриотов. Мол, это они негодяи, а мы - Родину любим.
Дальше больше, и сейчас штаммов этой проказы больше, чем вирусных форм птичьего гриппа.
Но если прежде симптоматика анаэробного процесса питалась почти исключительно образом товарища Сталина (на котором закончилась отечественная галерея больших политиков), и покойного отца всех народов его беспокойные дети растаскивали на клочки про эт контра, то нынче, когда измельчал не только цвет нации, но и память о нём, в цветастую подушку с надписью "патриотизм", которую одни лелеят у жирной ланиты, а другие валяют в собственной грязи, в эту подушку запихивают уже даже не жупел Сталина, а совершенно дикие вещи.
Политика, как и поэзия (да и любовь) сторонится идеальной симметрии. Путин оказался символом, который скоро редуцируется в знак, по достаточно скромной причине - он производит впечатление человека, принимающего решения. Не важно, принимает ли он их на самом деле. Главное, что он ведёт себя так, как власть имеющий. И это столь новое и необычное для Двадцать Первого века явление открыло новые горизонты для псевдопатриотов и борцов с ними. Почему псевдо? Потому что им важна не суть путинских решений, и даже не то, что он на самом деле думает по тому или иному поводу, а то, насколько компактно и герметично спаяна коробочка, в которой его удобно поднять на щит, или треснуть об булыжную мостовую.
Путин стал симптомом. Не только того, что наше общество устало от безвольных правителей, но и того, насколько востребован человек, хотя бы намекающий на то, что он имеет политическую волю.
Любопытно, что симптом ненависти к Путину связан с тем же самым - люди не могут простить гипотетическому Путину, что он может оказаться реальным.
Но это почти так же реально, как то, что кто-то всерьёз станет читать Толстого: *и так всё уже знаем*.

В Краснодарском зоопарке среди диковинных зверей нам повстречались и люди, сотрудники, и по-видимому, соотечественники хозяина этого увеселительного заведения (с таинственным именем Абурмаилех).
На одном из них, во всю крепкую спину, с американской нежностью поверх униформы было начертано "Мой сутенёр - Энди Уорхолл".
Мне сразу стало интересно: если схватятся зелёные и голубые, кто одолеет?

Ваня и Маша две недели ходили в ялтинскую школу, где им в числе прочих дисциплин преподавали - внимание! - украинский язык.

Очень скоро все эти приключения будут восприниматься как милое недоумение: надо же, и так бывает! На фоне настоящих катаклизмов, когда и война не самое страшное, мы все переплавимся в горниле больших событий, и будем оглядываться с доброй улыбкой на прежние лёгкие времена. Они были, и мы тоже были, они прошли, и мы проходим, всё торопливее и безвозвратнее.
Будут ли наши потомки исследовать причины тотального кризиса, обрушившего личность, семью и цивилизацию, рассуждать о манифестационном типе сознания, пришедшем на смену мировоззрению фаустовского человека и миросозерцанию людей пост-модерна, или просто махнут рукою: да какие они нам предки! Что хорошего могли бы сделать эти гаврики, скажут они о нас, которые гордо носили одежду с надписью "Russia"!? Как вы lodku nazovjote, tak ona I poplyvyot...

Керченская сторона переправы заставляет испытывать особое чувство преклонения перед всепобеждающим домкратом бюрократии.
Когда два месяца назад мы пробивались на паром со стороны Кубани, четверо детей стали ускоряющим, и даже решающим фактором: в отличие от простых смертных наш цыганский табор на колёсах прошёл мытарства не за сорок часов, а всего за восемь - по льготной очереди.
Сегодня нам сообщили, что такой льготы нет. И мы встроились в общую очередь. Как человек, необременённый условностями, я нашёл контакты министра транспорта Крыма. Его помощница позвонила своим подчинённым в транспортную дирекцию паромной переправы, и узнала от них, что они очень хотят помочь, но для этого надо написать письмо от имени министра с его подписью, это письмо паромные чиновники рассмотрят в десятидневный срок, и обязательно ответят - им совсем не безразлична судьба многодетной семьи, желающей вернуться домой, они нас ни за что не бросят; просто порядок есть порядок.
Из интереса я набрал в поисковике имя руководителя крымской паромной дирекции, снисходительно терпящего высокую республиканскую власть, и - о диво! - первым пунктом вывалился список разыскиваемых террористов. Наверное, рука дрогнула.
Немудрено, ведь никто не может внятно сказать, когда наша бесконечная вереница машин наконец тронется в сторону керченского порта.
Хуже всего детям, которые едут весь день из Ялты, и которым я не могу внятно ответить на вопрос, когда же мы сядем на паром?
Утром? Вечером? Через неделю? Может, в самом деле завтра написать письмо, за время, пока провернётся канцелярская машина, мы как раз доберёмся до цели.

Пока летели, смотрел на Украину, долго смотрел. Молчал.
В Симферополе дождь и что-то ещё. Темно, не разобрать, что именно. Прошёлся по лужам от аэропорта. Забытое ощущение детства.
Удивительно, как просто и как легко попасть в прошлое: сидишь спиной к распахнутому окну, а за ним ни огонька, и лает одинокий пёс. Страшно ему под бескрайним крымским небом.
Соседи внизу на лавочке обсуждают местные новости, будто вслух читают Прилепина:
- Отца убил. Пришёл домой, а там проститутки. Голые ходят по квартире. Он и сорвался.
- Понятно.
Пес умолк. И снова пульсирует тишина. Только лужи высыхают без оглядки на прошлое и будущее. И в этом они правы.

Пунктир не написанной пьесы, вне связи с Оскаром Уайльдом и Романом Виктюком.

Действующие лица:
Иоанн Креститель
Царь Ирод
Иродиада
Саломея
Пилат
Ученики Иоанна
Гвардейцы Ирода

Действие первое. Саломея жалуется маме, что Ирод дразнит её "Моё сало" и "Сало миа". Иродиада смеётся - он не со зла, просто любит играть словами. Спрашивает у дочери, какой подарок та приготовила папе? Полью дубки у него на могиле, огрызается та. Не дерзи, вскипает мать - отец и так в гробу вертится от твоих шуточек! Папа Ирод души в тебе не чает, неблагодарная!

Действие второе. Ирод в библиотеке, ковыряется в свитках торы. Робкий стук. Да-да! Входит Пилат. Ирод ему: Что такой кислый? Опять донос на тебя у кесаря? А ты откуда знаешь?? Да так, ничего, чаю будешь? Нет, хочу ещё раз поговорить с Иоанном. Брось, он же молчит! Тогда хотя бы посмотреть на него. Я слышал, брат Ирод, с тобой он разговаривает? Немного. Может, и мне скажет что-то необычное. Вряд ли. Талдычит одно и то же. Пустые слова, общие фразы... Ладно. / звонит в колокольчик / Приведите пророка.
В дверь тут же просовывается стражник: Мой Ирод, он не придёт! Это как? Сказал, если надо, пусть сами приходят.
Ирод бледнеет: Ладно. Тогда я к нему больше учеников не пущу!
Стражник: Передам. Ещё чего скажете?
Ирод: Иди с Богом! Тот уходит.
Пилат: Давай сходим! Хоть на пару минут?!

Действие третье. Ученики донимают Иоанна. Им всё не нравится. Он крестит неправильно, не так постится, у него нет красивых фраз, и голос невнятный. А главная претензия - Иисус крестит там же, на Иордане, а ты смиренно терпишь, как будто так и надо. Люди не поймут!
Предтеча молча водит пальцем по пыльному столу. Входят Пилат и Ирод.
Ирод: Сидите, сидите!
Пилат: Может, подождём, пока они закончат?
Ученики неорганизованно выходят.
Пилат: Ладно, в другой раз приду.
Тоже уходит. Ирод садится на стол, нависая сбоку над Иоанном.
Ирод: Странное дело, пока я с тобой говорю, мне понятны и аргументы твои, и моя неправота. Но стоит открыть книгу, я вижу все слабые места. Плохой ты полемист, и богослов никудышний, если бы я хотел, в минуту разбил бы твои доводы.
Иоанн молчит.
Ирод: Тебе не нравится, что я взял жену брата своего. Что сделал её царицей. Ругаешься как Гамлет, а ты ведь мне не племянник! И Иродиада не мама тебе! Говоришь, что плохо, не по-людски живём. А сам будто лучше! Господь дал заповедь - первую! - плодиться и размножаться, а ты не тянешь на многодетного. Моисей говорил, любите друг друга, как самих себя, или не Моисей, а Сократ, неважно. Ты не только других не любишь, даже себя - смотри, до чего довёл! Голова повязана, кровь на бороде... Немудрено, что даже такая кроткая женщина, как моя жена, брезгует зайти в твою темницу. И Пилат сбежал, нежный наш, поскакал нюхать английскую соль.
Иоанн молчит.
Ирод: А ведь как всё замечательно начиналось! Мы бродили с тобой среди акрид, любовались закатом над Иерихоном, ты рассказывал, как мой тёзка зарезал твоего отца, между престолом и жертвенником храма. Злой, безнравственный, негодный человек! Мы вместе осуждали его, и запивали акриды диким мёдом. А моя власяница, ты помнишь её?! Какая дивная работа, настоящий хэндмэйд! Жаль, жена сожгла в припадке беснования. Но вообще, хочу тебе сказать, она хорошая женщина. А твои старомодные взгляды,.. вспомни столь почитаемого тобой Давида! Тоже ведь был царь, и не из худших. Сколько народу положил под каменные пилы... Он ведь тоже, как я, полюбил женщину. И как я, взял её в жёны. А муж у этой, как её, Вирсавии? - был старомоднее тебя. Не хотел забывать, что у них брак. И Давид, святой Давид, композитор, богослов, интеллигент, книжки, как я любил, этот библиофил говорит слугам - отправьте мужа на передовую, в самую гущу сражения. Народу там положили не одну тыщу, лучших солдат полегло море, пока этот рогоносец расстался с жизнью. Ты не слушаешь?
Иоанн медленно подымает голову на Ирода.
Тот продолжает: И этого ирода, людоеда, который потерял всякий стыд, вы, лицемеры, почитаете, как святого. А мне своими брёвнами тычете в соринку. Это очень, скажу, обидно. Хорошо, хоть ученики твои меня понимают. Ладно, заболтал ты меня, а ещё куча работы. Побегу, извини, старый товарищ - дело не терпит проволочки!

И так далее, пока театр не закроют.

Давным-давно, но на самом деле одна моя хорошая знакомая собралась замуж.
Вот только никак не могла найти пару. Это было удивительно, девушка прекрасная во всех отношениях, умница и красавица, а женихи не идут. Ей совсем уже стало невтерпёж, так хотела в загс.
И вот в один из погожих весенних ясных и многообещающих дней она делилась своими надеждами и упованиями с более опытной подругой, рассчитывая на дельный совет. И конечно, та вспомнила один беспроигрышный вариант:

- Слушай, а почему бы тебе не выйти замуж за Виталика? (Виталик был сыном Олимпиады-1980, двухметровым афрокрымчанином, телячьей наружности и столь же мягкого нрава). У него отличный характер, дети будут здоровые, да и семья хорошая - его мама недавно вышла замуж за француза, будете вместе ездить по миру... Ты же виделась с ним в храме, помнишь?

Девушка думала не больше секунды, выхватила мобильный и мгновенно набрала заветный номер:

- Батюшка!! Благословите выйти замуж за негра!!

Если когда-нибудь я всё же умру — не дай Бог, конечно — прошу написать на моей могиле такую эпитафию: «Для него необходимым и достаточным доказательством существования Бога была музыка».

Семь лет не могу выбраться в Питер. Уже и не верю, что когда-нибудь снова увижу любимый город. А сейчас горько вдвойне, поскольку в пятницу там будет живой Вилле Лейнонен, контркультурный, бесшабашный, лёгкий и умный финн. Питерцы, не упустите шанс - такую музыку обидно пропустить, тем более, что осталось всего 44 билета!

Раскачнитесь выше на качелях жизни, и тогда вы увидите, что жизнь еще темнее и страшнее, чем кажется вам теперь

— Странные вещи попадаются в Библии, ей-Богу! «Не пожелай жены ближнего твоего, ни вола его, ни осла его…» Ну, жену ближнего своего я иногда желал, скрывать не стану. И даже не раз желал. Но осла или вола… нет, этого со мной не бывало!

/ Table talk Адамовича /

Гумилев был полнейшим профаном в музыке: не любил, не понимал и не знал ее. Но настойчиво утверждал, что о музыке можно говорить все что угодно: не понимает ее будто бы никто.

В редакции «Всемирной литературы» он как-то увидел ученейшего, авторитетнейшего «музыковеда» Б. — и сказал приятелям:

— Сейчас я с ним заведу разговор о музыке, а вы слушайте! Только вот о чем? О Бетховене? Что Бетховен написал? Ах, да, «Девятая симфония», знаю, — и подошел к Б.

— Как я рад вас видеть, дорогой… (имя-отчество). Именно вас! Знаете, я вчера ночью почему-то все думал о Бетховене. По-моему у него в «Девятой симфонии» мистический покров превращается в нечто контрапунктически-трансцендентное лишь к финалу… Вы не согласны? В начале тематическая насыщенность несколько имманентна… как, например, в ноктюрнах Шопена…

На лице Б. выразилось легкое изумление, брови поднялись. Гумилев спохватился:

— Нет, конечно, не того Шопена… нет, Шопена проблематического… впрочем, я у него признаю лишь третий период его творчества! Но у Бетховена слияние элементов скорей физических с элементами панпсихическими в «Девятой симфонии» находит свое окончательное выражение в катарсисе, как у Эсхила… или нет, не у Эсхила, а, скорей, у Еврипида…

Длилась эта вдохновенная импровизация минут десять. Под конец Б. взволнованно сказал:

— Николай Степанович, вы должны непременно написать это! Непременно! Все это так оригинально, так ново, и позволю себе сказать… нет, не скромничайте, не возражайте!.. все это так глубоко! Вы меня чрезвычайно заинтересовали, Николай Степанович.

Гумилев торжествовал.

— А что? Кто был нрав? И ведь какую я околесицу нес!


ещё немного

Как черный цвет, как красота руки,
Как тихое поскребыванье страха,
Твои слова мне были велики -
Я растерял их, молодой неряха.

Не поднимайте их, они лежат
На грязном снеге, на воде страницы,
Слегка блестят на лезвие ножа,
В кинематографе сидят, чтоб веселиться.

А здесь, внизу, столпотворенье зол,
Деревьев стон и перекресток водный,
Где ядовитый носится озон,
Опасный дух, прекрасный и холодный.

Горбясь в дожде, в паноптикум иду,
Пишу стихи и оставляю дома,
Как автомат, гадающий судьбу, -
Автоматический рояль незаведенный.

Борис Поплавский

Захолустный городишко в Псковской губернии. Первые революционные годы. По стенам и заборам афиши: «Антирелигиозный диспут. Есть ли Бог?». Явление в те времена обычное.

Народу собрал очень много. Остатки местной интеллигенции, лавочники, бородачи-мужики, две какие-то монашенки, пугливо посматривающие по сторонам, молодежь. Выступает «оратор из центра».

– Поняли, товарищи? Современная наука неопровержимо доказала, что никакого Бога нет и никогда не было. Так называемый Бог определенно является выдумкой представителей капитала с целью эксплуатации рабочего класса и содержания его в рабстве. Коммунистическая партия главе с товарищем Лениным борется с предрассудками, и нет сомнения, что вскоре окончательно их ликвидирует. Невежеству и суеверию пора положить конец…

И так далее… Доклад окончен. Председатель предлагает проголосовать заранее составленную резолюцию с единогласным упразднением Бога.

– Может быть, кто-нибудь просит слова?

Руку поднимает старик, одетый, как все, но с подозрительно длинными волосами, уходящими под воротник. Председатель иронически приглядывается к нему.

– Поднимитесь, гражданин, на эстраду… В вашем распоряжении три минуты, чтобы ознакомиться собрание с вашим мнением по вышеизложенному вопросу.

На эстраде старик мнется, долго молчит, но наконец громко, на весь зал, восклицает:

– Христос Воскресе!

Поднимается шум. На эстраде, где сидят лица начальственные, суматоха, растерянность, кричат, перебивают друг друга, кто-то предлагает немедленно закрыть собрание, другой требует нового голосования… Но вот встает заведующий отделом Народного образования, солдат-коммунист, до тех пор молчавший, недавно вернувшийся с фронта. В ожидании пламенной и гневной отповеди зазнавшемуся пособнику буржуазии воцаряется тишина. Солдат медленно, чуть пошатываясь, подходит к старику, кланяется ему и произносит всего три слова:

– Воистину Воскресе, батюшка!

/ Мережковский в пересказе Георгия Адамовича /

Для того, чтобы снять сногсшибательный видеоклип нужны три вещи: девушка, тележка и 76 долларов.
А если есть хорошая девушка и юркая тележка, можно обойтись и без денег.




Светлой монохромной памяти бескорыстного кинематографа посвящается.

Никогда не догадывался, что...

"Слово «Creedence» произошло от имени подруги Тома Фогерти по имени Криденс Ньюболл, и по замыслу музыкантов несло в себе заряд позитивной энергии, вызывало ассоциации с надёжностью и цельностью. Слово «Clearwater» первоначально было заимствовано из рекламы пива (Olympia Beer), но при этом резонировало с движением в защиту природы, которое набирало в то время силу и имело поддержку в среде хиппи. А слово «Revival» формулировало главную цель группы, которая, после четырёх лет существования нуждалась в перерождении".

Я не программист, не хакер, ничего не знаю про компьютеры, и вряд ли узнаю.
Но сегодня, совершенно случайно и невольно я увидел содержимое чужого закрытого (от всех) дневника, и понял, что так же можно увидеть любой дневник, пока автор мнит, что пишет для себя.
Ребята, если кому-то нужно будет узнать вашу подноготную, не нужно что-то ломать, выкручивать руки Валезу, это можно сделать просто и безболезненно; взять и всё прочитать.
Как это сделал я.
Надо или быть пустословом, или молчать, или осознавать, что слово не останется без последствий.
Хотите вести закрытый дневник? Пишите на бумаге. А потом сжигайте в доменной печи.