Сегодня мы с детьми сняли мультфильм.
Два часа ушло на лепку героев и создание духовно-нравственного патриотического сценария. Ещё два часа снимали и час монтировали, и шедевр готов. Не обошлось без досадных ляпов, нестыковок и упущенных ключевых моментов. Зато есть настоящий катарсис, пробирает до слёз и икоты!
Почтеннейшая публика, просим не бить пятками по экранам, и помнить, что доброта, снисхождение и позитивное мировосприятие не только спасут мир, но и помогут вам увидеть в этой недоработанной (а если б дорабатывали, ничего бы и не закончили!) поделке настоящий подарок ценителям прекрасного!

Когда я вижу человека, похожего на Дмитрия Анатольевича Медведева, а вижу я его постоянно, мне всё чаще хочется, чтобы сам Дмитрий Анатольевич подал на него в суд иск о защите чести и достоинства.
[700x466]

Так бывает, когда прихватит сердце и кажется, что мир катится кувырком. Или когда мир катится кувырком, а ты хватаешься за сердце. В этот раз можно уже не хвататься.
Только что в Париже убили тридцать человек, в трёх разных местах теракты. В ресторане с многозначительным именем Камбоджа (как не вспомнить Пол Пота и песню Дэд Кэннедиз). У стадиона, где был президент страны. И на рок-концерте, где до сих пор продолжается трагедия: неизвестные держат оставшихся в зале в заложниках. Норд-Ост по-галльски.
Завтра утром будут риторические вопросы: где же шутки Шарли? И хорошо, если журнал весёлых картинок не отзовётся какой-то свежей трупоедской пошлостью. Завтра утром будут говорить о том, что раз стреляли из калашниковых, это была Москва, КГБ, КВН или другие три буквы.
А Москва закроет границу. А США введёт миротворцев на Елисейские поля. А алжирские мавры и венгерские цыгане дружно осудят фашизм.
Это будет завтра.
А сегодня, пока политики ещё не напялили свои антицеллюлитные бандажи, у обычных людей нормальная реакция шока: хочется просто выть.
Мы с каждым днём теряем наше прошлое. Будущее превратили в симулякр. А настоящее активно и агрессивно отбирают. И мне кажется, что скоро отбирать будет уже не у кого.

А кроме того, я уверен, что "пядница дринадцатое" это такая простуженная ночная бабочка. Сиплая, бокастая, с огоньком в натруженных красных ладонях. Её манит не свет далёкой звезды, а звон неполной стеклотары. Именно поэтому она так хорошо чувствует себя этой ночью: везде как дома, дома как везде. В большой любви и маленьком гнезде.

Принимать по капле в секунду, пока не прошибёт.

Всей большой шумной семьёй они ехали провожать в последний путь одну недальнюю родственницу. Дороги вообще дрянь, но когда туман, ноябрьская слякоть, да ещё и на повороте зазвонил мобильный, одним словом: день незадался.

Пока в трубке взволнованный женский голос требовал, чтобы "уже наконец приехали, сколько можно вас ждать", машина вильнула сначала вправо, подпрыгнув на обочине, закрутилась влево, потом, от резкого рывка рулём, снова дёрнулась вправо, да так и пошла кувырком, разбрасывая стёкла по пустой дороге. Хорошо, что навстречу не шла фура.

Папа пришёл в себя от того, что машина замерла на продавленной крыше, кое-как отстегнулся сам, выпутал из ремней и детских кресел малышей, а потом вышел с ними навстречу притормаживающим сочувствующим водителям:

- До кладбища не подбросите? Нам очень надо, срочно, можем опоздать!

Меняю пятницу тринадцатого на тринадцать пятниц на неделе.
Срочно!
Деньги, вредные привычки и недвижимость не предлагать, только хардкор.

- Ты мама!
- Нет, я папа. Разве у мамы может быть борода?
- У мамы может быть бородаВКА!!!
- У нашей нету. Значит, я папа!

Краткий курс молодого бойца.

Или другой путь самурая.

- Папа, тебе нравится красный цвет?
- Очень.
- Значит, Вася произошёл от тебя!!

На двоих, если сложить возраст, им не меньше ста или даже немного больше. Только кто ж будет складывать!

Со стороны - прекрасный брак, двое взрослых сыновей. Он немного болеет, и по вечерам она делает ему инъекции, чем-то импортным и целебным.

В этот раз она задумалась дольше обычного, и тёплый пудинг под ладонью успел заледенеть холодцом. Муж забеспокоился, заворочался на холёном дородном животе: что такое?

Она очнулась: - А ты можешь всем корпусом наклониться направо? А налево? Как это только у тебя получается держать равновесие на таком большом и мягком брюхе? Широкий затылок улыбается, не поворачиваясь, не отвечая, слушает дальше.

А она вспоминает далёкое детство: - У деда был огромный живот, больше, чем у тебя. А форма такая же. Мы с ним играли в войну. Я ложилась, раскинув руки крыльями в стороны, и летела, летела, летела...

Евреи - народ въедливый и дотошный. Бедный БГ, повертится он ещё в гробу...

И тут я сказал себе: стоп, хватит. И позвонил доктору Леви Шептовицкому, крупнейшему специалисту по лютне...
Леви сказал мне совсем просто:
- Зеэв, ты ведь не совсем глухой. Ты ведь, кажется, когда-то даже брал в руки скрипку. Ну не могла же математика истребить в тебе нормальное человеческое начало! Так послушай внимательно сам: какая тут к чертям лютня, какая Италия, какой Франческо! Это явно из другой оперы!
- Из какой же? - пискнул я.
- Не знаю, - честно признался великий человек. - Но скорее всего – РУССКАЯ ПЕСНЯ.

Как у Чехова, прекрасно всё: музыка, люди, художественное решение, полнота символических образов.
Хочу ещё!

День поллюции.

У императора Нерона
Был сон про дона Корлеоне.
При чём тут дон? - оставь свой стон;
Спеши к рассвету, Кальдерон!

Я хочу научиться так писать!

[700x522]

- Папа, это Москва?
- Да.
- Говядина Москва?
- Нет, сынок, не говядина. Город Москва.

Под утро Лев Николаевич вскрикнул и проснулся. Он сел, поискал белыми стариковскими пальцами отрывной календарь, чтобы оторвать вчерашний лист, и упёрся в пустоту. Он и так знал, что сегодня седьмое ноября, нелюбимый с детства день. Но как-то надо жить.
Ужасно болели зубы. Эта нелепая, несвоевременная боль - какие зубы на девятом десятке! - всякий раз настигала его неожиданно, сваливалась, как пальто с вешалки, когда ребёнком он опаздывал на первый урок.
Лев Николаевич посмотрел в хмурое серое никуда за окном, где когда-нибудь наступит рассвет, и откуда стучали по колёсам паровозные обходчики, и застонал. Зубы, определённо, зубы. Вот она, ахиллесова пята! А ты думал - половой вопрос.
Он выковырялся из кровати на непослушный дощатый пол, или это ноги его не хотели слушать?, и замер, слушая, как сердце шаркает по половицам последних минут.
Граф не хотел умирать в постели, но и оторваться от неё не смог даже в мыслях. Странная штука "половой вопрос", чем ближе к ответу, тем меньше хочется об этом думать.
Лев Николаевич не любил Фройда, считая его шарлатаном. Разве может еврей, пускай и врач, пускай и революционер по сути своей, но еврей - как он может топтать самое святое, что есть в иудаизме, "мякотку", целеполагание - вытирая о него ноги!
Лев Николаевич приоткрыл рот и хрупким пальцем нащупал дальний угол, где боль начинала быть нестерпимой. Так и смерть не услышишь. Он сделал ещё шаг, и почему то опять оказался рядом с постелью.
Вот Розанов, которого тоже так заботит эта тема, над ней он кружит десятилетиями, даже террористы его не так заводят, как секс, Розанов не столь мелок как Фройд. Почему?!
И вдруг понял. Перед смертью иногда бывает, что хотя бы что-то ты понимаешь, покров тайны слегка приподнимается, а полностью раскатывать его ты уходишь уже в страну своих персонажей.
Лев Николаевич выдернул палец как сердце горьковского Данко, проткнул тень презираемого австрийского психиатра, и в зябкой астаповской каморке сразу стало теплее.
Если человек рождён для секса, и всё самое главное в нём связано с оргазмом, а прочее - сублимация, почему мы не умираем, достигнув желаемого?! Отчего "la petite mort", маленькая смерть не становится смертью большой, если цель достигнута, оргазм обретён?
Старик улыбнулся. Он не был поклонником теории Гексли-Дарвина, считая обезьян потомками, а не предками. Но знал точно одно, что если у жизни есть смысл, по его обретению жизнь завершается, и это нормально. Цветы роняют лепестки на песок, подобно им вянут и орлы, и куропатки, когда перестают приносить потомство, и даже примадонны уходят со сцены, а великие писатели ставят когда-нибудь точку.
А если ты поставил точку, и вдруг остался на сцене жизни, значит, твое главное слово не сказано.
Лев Николаевич понял, что потерял мысль и ещё раз посмотрел в оконное никуда. Там уже было совсем светло.
Интересно, подумал он, если я когда-нибудь умру, это тоже будет седьмого ноября?
И тут его зубы совсем перестали болеть.