Буду сушить сухари. Два года мне теперь светит - как с куста.

[700x522]

Что такое музыка? Это два сотрудника Яндекса плюс синтезированная роботом поэзия минус Летов равно вот чего:




Так они и до Высоцкого доберутся!

Смотри! Смотри - всё, что нагазонокосили!

По пути к метро слышу непрестанный мат. Подхожу ближе: человек из хтонической страны, утративший вкус к медленной рассудительной грации очарованных вечным Востоком предков, нахраписто трёт щетиной трубку, стремясь выяснить цели, задачи и намерения своего телефонного собеседника:

- Тебе езда! Езда тебе! Тебе езда ГДЕ?

Она побухивала, но тихо. Лёха узнал об этом только когда соседи пришли. Прикинь, он сидит перед телеком, с пивом, расслабленный, звонок в дверь - там ваша жена из окна выпала. Лёха думал, его разводят - да не, она в комнате, - Ир!.. Ир!.. В окно выглядывает, а там такое! Пятый этаж, слышишь!
Как был - в труханах и тапочках, - почапал через три ступеньки на четвёртую вниз.
Короче, что ты думаешь - упала так удачно, что потом полгода лежала в больничке. Какой-то очень сложный перелом бедра, ей вставляли протез сустава, ну, весело, обхохочешься. Ну и дома она потом долго приходила в себя. А этот отморозок - мы с ним с четвёртого класса вместе учились в цирковом училище, так
Лёха себя с детства никогда не сдерживал - кроет её матом без передышки: дура, я тебе сустав купил! А ну встала, принесла мне пиво! Ей деваться некуда, прикинь, крабиком чуть ли не на пузе шорк-шорк, поползла в магаз. Полдня в одну сторону, полдня в другую. А он ещё и встречает матом: дура, алкашка, сколько тебя ждать!
Гониво, короче.
Ну, Ирка тихо бухала дальше, не возбухая. Да и куда. Он же амбал. Работал силовым гимнастом, нижним. Ну ты в курсе: надо человек пять-восемь на себе держать, пока они над тобой кувыркаются. Ирка же не враг себе. Там такой вес, такие габариты, что вякнешь и заткнёшься сам раньше, чем поймёшь, что не то что-то ему сказал.
И тут у него за ухом появилась шишка. Работать она не мешала, вообще не болит, прикинь. А я ему говорю, Лёха, проверься, хрен знает, что это может быть. Ну, он отмахивался долго, потом сходил в поликлинику - его как родного приняли: давай, делай анализы. Ну и нашли лимфому. Лечиться он вообще не хотел. Нафиг это мне надо, не болит, не трогайте меня. Но потом его так скрутило - сознание стал терять, ну и поехал в больничку.
Там ему нарисовали список лекарств. Короче, Лёха попал. А с работой и деньгами тогда было нормально.
Он - прикинь! - Ирке выписал доверенность в банк, чтобы она могла распоряжаться его счётом. И первое время вообще не парился. Ездит на химию - сам, вообще! Туда и обратно, за рулём, прикинь! А дома Ирку поливает - ты алкашка, дура, и другими хорошими словами. Я ему говорю, Лёха, перестань! А Ирка мне: это ещё ничего, при тебе он сдерживается.
А потом он перестал ездить на химию и говорит, мне стало легче. Прикинь: легче ему! Думает он, что всё позади. А сам похудел втрое. И за руль уже не может сесть. Вообще ничего почти сам не может. И по этому поводу решил улучшить жилищные условия. Конечно, самое время.
Нашёл какой-то вариант, говорит Ирке - возьми у меня со счёта денег, поменяем нашу двушку на трёшку. А она ему: Лёха, ты главное не волнуйся!
Чё?! Он, конечно, даже не напрягся ни на секундочку. Прикинь, тебе говорят: ты не волнуйся! Хорошее начало разговора?
Она говорит, я там взяла немного денежек, мне было нужно отдать долг. Прости, не сказала тебе.
Что?! Сколько - немного?!
Немного, Лёшенька.
Чё ты юлишь!! Сколько взяла? Цифру говори! Короче, спрашивал, спрашивал, пока она ему не говорит: сколько, сколько - все. Пустой у тебя, Лёша, счёт.
Он умирает от рака, а денег нет. Она успела кому-то отдать все его деньги.
Дура, кричит, а сил беситься уже нет. Огромный мужик, 45 лет, а скандалить некому - груда вспотевшего мяса.
Потом выяснилось, что и квартиры у него нет. По документам жильё её и дочкино, при этом она свою долю тоже отдала за долги. Короче, весело.
Теперь, прикинь, они продолжают жить вместе, и он её так же материт - дура, я тебе сустав купил; она так же втихаря бухает, а он её обвиняет, что она его гонит в гроб. Через неделю опять химия. Сам не доберётся, я его повезу.

Папа! Папа, у меня на руке волосы!! Надо их убрать. Я же ещё молодой!

В Хабаровском аэропорту едем к самолёту. Подвыпивший парень зойкает на весь автобус:

- Настоящий раввин! Ты настоящий раввин?!

В самом деле, рядом улыбается человек в хасидской шляпе. Пьяненький весельчак подходит ближе:

- А борода настоящая? Долго растил? Года два? Больше?! А ты вообще её расчёсываешь?

Четыре дня дышу китайским воздухом. Ем поднебесные блюда, вкусно. Смотрю на Китай с Амурского берега. Читаю иероглифы повсюду, очень познавательно видеть их в неожиданных обстоятельствах жизни.
И слушаю громкие песни, непривычно ломкие в ярких хабаровских тенях, контрастно подсвечивающих больную человеческую глупость.

Второй день Страстной. Кто-то сейчас в храме, кто-то творит добрые дела, кто-то уже разговелся и шевелит счастливыми пальцами на ногах. А я ковыряю в носу под тягучие скрипы Велвета Андеграунда и думаю о том, сколько же разных персонажей, больше того, реальных людей собрано на страницах Евангелия. Они реальны не только и не столько потому, что были современниками истории давно ушедших дней. Они современны и пене нашего времени. Банально, да.
Нет ничего банальнее слов, тем более, когда это чужие слова. Хочется махнуть рукой (плюнуть лень) и идти дальше. Чаще всего я так и делаю, улыбаясь прописным истинам.
Но раз в год, хотя бы на неделю можно позволить себе роскошь иного модуса вивенди. Снять презрительную улыбку, брезгливый прищур циничных глаз, согнуть оттопырившийся снобом мизинец, и услышать, что тебе говорит кто-то другой. Кто не является эхом твоего отражения в зеркале.
Вот отчего я вспомнил о Евангелии. Говорят, что можно узнать себя в ком-то из его героев. Не обязательно в Иуде или Понтии Пилате, хотя тоже ведь были людьми. Читаешь и видишь - вот моя нога проскакала, а это ухо, моё, моё - пушистое!
Хочется быть похожим на счастливцев, исцелённых от жестоких хворей, или на римского сотника, который не о себе просил, о друге - а выходит, что больше всего похож на тех апостолов, которые, послушав Христа, сказали друг другу: "Какие странные слова!" И не стали слушать дальше. Сколько их было - сотни, тысячи, тех, ушедших восвояси? Что с ними теперь? Что теперь со мною?
Вчера был день смоковницы. Христос её проклял и бедное дерево засохло. Обычно принято воспринимать это символически. Мол, смоковница - образ Израиля, народа Божия. Или как символ бесплодной души. Но ведь каждая душа в определённые моменты бесплодна. Моя - точно. Нет, что-то не так, не понимаю я вчерашнюю историю с деревом.
Мне ближе сегодняшняя старушка. Которая пожертвовала лепту. Я, положим, ни одной лепты не принёс. И даже в храме сегодня не был. Но это событие услышал сегодня по-новому, и значит, оно теперь моё.
Я понял такую штуку. Что эта бабка, принесла свою последнюю монетку, и молилась Богу в двух шагах от Него Самого. Христос сидел на входе в сокровищницу Храма Соломона, и видел её. Она могла рукой дотянуться, прикоснуться к живому Богу. И прошла мимо. Как я прохожу, даже без лепты.
Так вот. Понял я, что не так важно увидеть или услышать Бога. Главное в молитве, это, чтобы ты был услышан. Чтобы тебя увидели. Чтобы тебя узнал Бог. Узнал - в смысле выделил, заметил, назвал по имени.
И это никак не связано с последней лептой. Это вообще ни с чем не связано. Только с тобой и с Ним.
А завтра будет среда. Иудин день. И потому так легко вспоминаются слова Пилата - "Что написал, то написал".

Прошедшей ночью я побывал на экскурсии. А может быть, это был круиз.
Мы прибыли шикарным теплоходом в тропический рай. Я наконец-то расслабился и внешне и внутренне - только так и надо погружаться в отдых, всецело отпуская себя на волю. А вокруг буйствовала природа.
Добродушные гиды показывали местные диковины, выводили к экзотическим водопадам, перламутровым закатам, хитросплетённым пикам вулканического ренессанса. Совсем не хотелось просыпаться. Да я и не спал - во сне вообще редко кто спит.
И тут теплоход загудел, как паровозик из Ромашково. Все двинулись обратно, без спешки и без огорчения.
Я подумал - нигде и никогда не снимал селфи, может быть, хотя бы кадр? У меня был плёночный Никон ФМ, хороший, безотказный, и как его тёзка, способный развернуть привычную реальность в неожиданном ракурсе. Поэтому я стал лицом к круизному лайнеру, и вытянув руку подальше, нажал на спуск. Для пущей уверенности взвёл ещё раз, снял дубль. И отправился в отель собирать вещи.
Навстречу мне выходили попутчики, проворно взбегали на холм, за которым виднелась - не пристань, но верхняя палуба нашего теплохода. Интересно, чьё имя он носил? Не помню. Врать не буду.
В отеле было темно. И что-то новое, непривычное мешало ориентироваться. Может быть, гадкий запах хлорки, или тусклые голоса туземных халдеев. Нет, это было позже. Сначала я понял, что изменилась сама архитектоника, внутренняя логика пространства. Мой номер теперь располагался за двумя или тремя проходными комнатами, каким-то балконом и пристроенным к нему коридором. И всё это как в перестроечной больнице в брошенной глубинке было заставлено даже не кроватями, а раскладушками и какими-то лавками, полатями с умирающими стариками. Брошенная старость ужасна, и хуже неё только старость, безнадёжно и неизлечимо больная. Запах был очень тяжёлый. Но я всё же прорвался сквозь него в свой номер. И не узнал его. Это была моя комната, но из неё уже давно вынесли мои вещи, сделали дешёвый и пошлый ремонт, и тоже заставили лежаками с полумёртвыми сивыми муринами.
Теплоход дал последний гудок. Длинный, протяжный, прощальный. Надо было решаться на что-то. И я не стал требовать вернуть мой нехитрый скарб, бросился к выходу так.
Так бы всё и кончилось, если бы я не знал по пути, что это бесполезно. Комнаты были хитро запутаны, что-то мавританское звучало в этом орнаменте переходов и лестниц, но я пробрался сквозь лабиринт быстро и ни разу не ошибся. Уже понимая, что скоро сюда вернусь навсегда.
На пригорке меня ждал холодок в груди - лайнер быстро удалялся от берега, а сам берег, вместе со мною, сворачивался в старинную трубку пергаментного свитка. И я понял, что как читатель, только в конце истории догадываюсь о том, что автор знал с самого начала.
Наша экскурсия была в аду. Люди, которые попадают в рай, могут на выходных посетить инферно. А кому там понравится, даже остаются насовсем. Самое ужасное, что я не знаю, какой там язык, у меня нет ни денег, ни зубной щётки, непонятно, смогу ли я переночевать в своей гостинице или меня даже не примут на порог. Единственное, в чём я уверен, что это не сон.
[700x522]

В этот раз я целую ночь сидел с Путиным. Он старенький совсем, слабенький. Но виду не подаёт.
Показывал мне фотографии, особенно молодые - такой симпатичный парень, совсем не похож на те снимки, что мелькают в известных публикациях о его юности.
Вокруг копошились коты. Это я сейчас понимаю, что коты во сне - враги. А тогда просто удивлялся. Ведь Путин собачник, зачем ему столько котов? И ни одного человека, все ушли, оставили старика одного. Даже жаль его.
А он берёт котов и по одному выбрасывает в окошко. Кошка - в окошко. Ещё кошка - в то же окошко. И стало совсем безжизненно. Даже на улице ни шороха.
Вечер, мягкий свет торшера. Я говорю: "А каким был Собчак?"
Путин быстро поднимает глаза и одними губами: "Шшшшшш!.." И косит влево. Смотрю по направлению его взгляда - а там огонёк зажёгся, включилась запись.
Вот чудеса, думаю. Собчак помер давным давно, а хвост его виляет.

Вася перед сном с интересом разглядывает свои яички:

- А где в них желток, где белок?

Побывал сегодня на Международном фестивале танца.
Сказать, что я в восторге - ничего не сказать.
Я в экстазе! Это новый уровень развоплощения гуманоидов - онтологический.

Перезимовали.
[700x522]

Жизнь такая короткая. И при этом порой она бывает такой длинной.

Ваня вышел на новый уровень школьных сочинений: лаконично и с интернациональным колоритом.
Таке!
[700x163]

Отец Фёдор немного переигрывает, но дети - выше всяких похвал.

«В чем твое звание?» – спросил Пугачев астронома Ловица. «В исчислении звезд». Вот и повесил его, чтобы был поближе к звездам.

/ оттуда же /

Единственный сын великого хана, заблудившись во время охоты (чем начинаются лучшие сказки и кончаются лучшие жизни), заприметил между деревьями какое-то сверкание. Приблизившись, он увидел, что это собирает хворост девушка в платье из рыбьей чешуи; однако не мог решить, что именно сверкало так, лицо ее или одежда. Пойдя с ней к ее старухе матери, царевич предложил дать в калым кусок золота с конскую голову. «Нет, – сказала невеста, – а вот возьми этот мешочек – он, видишь, едва больше наперстка, да и наполни его». Царевич, рассмеявшись («И одна, – говорит, – не войдет»), бросил туда монету, бросил другую, третью, а там и все бывшие при нем. Весьма озадаченный, пошел он к своему отцу. Все сокровища собрав, все в мешочек побросав, хан опустошил казну, ухо приложил ко дну, накидал еще вдвойне, – только звякает на дне. Призвали старуху: «Это, – говорит, – человеческий глаз, хотящий вместить все на свете», – взяла щепотку земли да и разом мешочек наполнила.

/ Набоков пересказывает киргизскую сказку /