Папа, а тут всегда было кладбище? А по-моему, раньше на этом месте был зоопарк. Нет? А совсем давно? Тоже кладбище?! А ещё раньше? А когда Путин родился, что тут было?

Дай, Сим, на счастье руку мне.
Такую руку не держал я кряду.
Ты, Сим, любим, и счастлив сим вполне,
А быль растёт, и мир плывёт к распаду.

Давай с тобой откроем по одной,
И в облака запустим каплю мёда -
Вернётся ли? К тебе, к тебе, родной,
Ну что ты ноешь, Ноева порода?

Послушай, Сим, во что ты веришь, брат?
Народа нет, страна утопла втуне.
И манны сладкой нет, но есть прасад
Или не есть? мочить его в гальюне...

Сим-Сим, откройся: бездна бесполезна?
Безвидны хляби? Шаток окоём?
Зачем живём мы, серо, мерзко, пресно,
Зачем умрём, и почему плывём?

Какой ты Сим, ты просто хам, братишка.
Отъявленный и скверный ренегат.
Над нами бездна, а по сути крышка,
И голуби назад не прилетят.

Дай руку, Сим, ладонь моя немеет,
И мачта непростительно скрыпит,
И парус в одиноком море зреет,
И Арарат над тризной вод парит.

Поэт Осенев никак не мог найти рифму. Два дня он перебирал слова - безуспешно. Поэт уже стал глоссолалить во весь свой пенсионный голос, чтобы рифма нашлась скорее.

19-е, первый день! Лебединая проскакала тень! Не, не то. Надо наоборот.
19-е, Преображение! 19-е, империи зла поражение! Опять не то. Пафосно. Надо другой день.
20-е, первый день! Нет, уже не первый.
20-е, новый день! Пробежал по городу тюлень! При чём тут тюлень?! Космозоо какое-то, а не победа. Надо начинать сразу с 21-го.
21-е, третий день! О, это хорошо - сразу интрига, всем будет любопытно, отчего, почему именно третий? - это весьма, весьма хорошо. Так и запишем.
21-е, третий день! Нам до вечера проиграть не лень! Ну что за бред. Почему такая непруха! Надо срочно что-то менять. Пень, олень, дребедень, Ирпень.

Внезапно по плечу поэта хлопнул Язов. Как живой. И по-фельдфебельски хохотнул над левым ухом.

- Ну и дурак же ты, приятель! Кто же в наше время пишет стихи с рифмами! Это же прошлый век, все эти "забил заряд я в тушку Пуго"! Надо смотреть вперед, в Европу.

Язов как живой покрутил пальцем в воздухе, по-видимому, расковыривая штукатурку на подоконнике в единоевропейском доме. Поэт вздрогнул и бросился к своему бумажному тигру.

- 24-е! 24-е! В 25-й раз! Кравчук не выдаст! Порошенко не продаст!

Поэт Осенев сдул со страницы прах времён и лёг спать. Вокруг него в своих надёжных гробах лежали и другие товарищи. Они набирались сил перед утренней демонстрацией. Чем ближе к рассвету, тем темнее становился юбилей.

В одном из детских садов Симферополя мой маленький шестилетний друг получил задание выучить стих. Я очень хочу найти автора, чтобы поблагодарить за точность мысли и ясность поэтических образов.
Цитирую без купюр и вставок.

Горделиво над страною реет флаг родной Земли,
Триколор моей России, знак свободы и любви.
Поднимают гордо флаги в океанах корабли,
Чтобы знали все, откуда эти гости приплыли.
И в Кремле, и в каждой школе три могучих полосы,
Возрождая ценность наций, единения мотив.
Благородство, честность, смелость охраняют наш покой,
Пусть же будет вечным крепость этой ценности родной.

Лев Николаевич очень любил рассказывать одну и ту же сказку. Он рассказывал её солдатам во время Севастопольской кампании, своей любезной Софье Андреевне в безоблачные дни их женихания, а позже повторял её детям и внукам, крестьянским ребятишкам и даже Максиму Горькому, Николаю Лескову и Антону Чехову.
Сохранился кадр, снятый в Крекшино, почти перед самой смертью писателя, где он на пальцах демонстрирует эту сказку своим внукам Соне и Илье. Дети в восторге, но больше всех веселится сам граф Толстой, увлечённый своим рассказом.
Любители его творчества давно откопали в десятом томе прижизненного издания творений сказку, похожую, но не ту. Хотя название близкое: "Сказка об огурцах".
Ближе всего печатная история к басне, пересказанной мультипликатором Саакянцем под названием "Кикос". Но есть и другие аналогичные сказки. А вот произведения, подобного крекшинской "Сказке о мальчике и семи огурцах" в мировой литературе не найти. Это в самом деле уникальная вещь.
Сам Толстой рассказывал её так:

[700x466]

Один маленький мальчик вышел в огород. Он увидел там огурчик, маленький, совсем маленький. Сорвал его. И ХРУМ-ХРУМ-ХРУМ!
Потом смотрит, - другой огурчик, тоже совсем маленький. Взял и ХРУМ-ХРУМ-ХРУМ! И его съел.
А за ним третий, четвёртый, пятый, шестой и седьмой огурцы - ХРУМ-ХРУМ-ХРУМ-ХРУМ-ХРУМ!!!! Все семь огурцов съел.

В целях подготовки к предстоящим выборам в Северо-Американских штатах, посмотрел кинофильм зарубежного режиссёра Сэма Пэкинпа "Побег".
Портрет г-жи Клинтон и её малахольного супруга выведен в целом верно. Не хватает, безусловно, более чётких акцентов на руководящей роли Республиканской партии. Но даже в таком виде избирателям будет небезынтересно и даже полезно, всячески рекомендую к просмотру.

Под окнами оживлённая мужская возня. Две-три группы пузатеньких мужичков в светлых одеждах. Такие носят азербайджанские торговцы на рынках, но тут слышна и крымско-татарская речь, прорывается и русское слово. Ялта не спит.
Как-никак, у интернационального клуба дружбы появился общий повод для тёрок: диверсантов ловили-ловили, да и повыловили.
Татары-трезвенники в Крыму на вес золота, и в этой компании их не наблюдается. Одному из них такой же нетрезвый ялтинец пытается преподать урок толерантности. Обоим лет по пятьдесят.

- Вот Муслим Магомаев, прекрасный, замечательный. Не знаешь? Что, ты не знаешь Магомаева?! Да ладно! Ну хорошо, а Пушкина-то знаешь? Они оба про мир. И было бы хорошо, чтобы устроили концерт, где и Магомаев и Пушкин.

Оратор, умилившись своему красноречию, ненадолго смолкает. А может, просто переводит дух. Я, воспользовавшись тишиной, поворачиваюсь от окна в комнату, где Ваня читает Карлсона:

- Вань, кто такой Муслим Магомаев, знаешь?

- Конечно. Это пророк, который был учеником Магомета. Очень почитаемый.

Про Пушкина спрашивать я поостерёгся. Уж полночь близится, а мне вставать рано. Ни к чему эти лишние знания о давно умерших людях.

Человек устроен подобно плоду. У него есть спелая мякоть - это мысли, дела, поступки, одежда и биография. И есть крепкая косточка, в которой прячется орешек характера и судьбы. Косточка из двух половинок. Разных, несхожих, глядящих в противоположные стороны и при том крепко связанных.
Если человек испанец, то эти половинки подобны Дон Кихоту и Санчо. Одна струна испанской души звенит предельной искренностью, правдолюбием, граничащим с юродством, а другая гулко бухает по переполненному требухой хитрому брюху, камертону житейской мудрости.
Если человек британец, то его душа сочетает цинизм и рационализм внимательного к чужим слабостям Шерлока Холмса с дотошной тягой быть везде и сразу Ватсона.
Ну а нашего человека - не важно, еврей он, русский, украинец или мордвин - легко взвесить на весах Василия Ивановича и Петьки. А ещё точнее - на извечной паре Чебурашки и Гены.
Мы соединяем в себе мужской прагматизм, несгибаемую наивность, и детское обаяние ушастой твари - с одной стороны; и женскую обволакивающую грацию, синдром "старшей сестры", спешащей причинять добро ближним, урбанистический серозелёный оттенок малахольной кожи - рептилии по имени Гена.
Мы так же допотопны, как этот ровесник динозавров, и столь же диковинны, как милый друг из коробки с цитрусовыми. И столь же неспособны к решению квартирных, семейных, производственных и прочих проблем, как оба хтонических героя.
Ни один недоброжелатель никогда не догадается, что из этих качеств наша сильная сторона, и когда, и самое главное - как! - мы ею воспользуемся. Не знаем этого и мы сами.
Нет никакого сомнения, что мы вечны, как вечен Китай, или эти мимолётные облака, что слагают новые мультфильмы над головой. Как вечно наше отражение в зрачке любимого человека.
Ты можешь уйти в страну далече, а он может закрыть глаза, но под пульсирующими веками продолжит кружиться извечный танец неразлучных и несоединяемых, как инь и янь - двух створок твоей души, неразменных и непостижимых как Чебурашка и Гена.
[700x700]

В подвальчике меж тополей на Плющихе, куда в холодные зимы спускаются бомжи, а короткой московской весной поют влюблённые котики, тяжёлым сквозняком 2016 года надуло шесть разночинных персонажей.
Усатая суфражистка с татуировкой нетопыря на вздыбленных ягодицах. Либерально настроенный генерал, последний птенец ельцинского гнезда. Модный публицист патриотического толка, не лишённый педерастических наклонностей. Поэтесса промышленных размеров, сочащаяся лирикой такого же разлива. Бухгалтер местного ликёро-водочного завода, мужчина без пола и возраста. И я. Странная встреча, без повода и без видимого продолжения.

Разговор первый.

Утро седьмого августа меньшевик Валентинов встретил в чужой постели. Он вспомнил, что впереди полный радостей день и с удовольствием чиркнул спичкой. Папироска наполнила его молодое сердце сладким дымом революционных грёз, а под рукой зашуршала французская книга.
Валентинов перекатился на живот, выпутал ступню из скомканной простыни: что за диво! Первое, ещё женевское издание Чернышевского, затёртого 67-го года.
Листать "Что делать?" в Женеве, - меньшевик был не лишён чувства юмора. Перевернул титульный лист.
Первая глава: "Дурак". Надо же! Валентинов углубился в чтение. Поначалу его раздражал беззубый язык знакомого с детства автора, его дидактические повторы, бесконечные риторические па, чудовищная картонная надуманность идей и образов, но в какой-то момент Валентинов вздрогнул. Прилипшая к губе папироска жалобно шлёпнулась на страницу, и он неловко раздавил её, как клопа. Запахло шмаленными прокламациями.
Валентинов поднял голову: так чья же это квартира? Что за история! Сдул пепел с прожжённой страницы и почесал испачканными пальцами переносицу: кокаину бы. Но взять неоткуда. Может, хотя бы омлет сообразить?
В двадцать пять лет голод с утра просыпается лютый, не отмахнёшься от него. И где моё бельё, где верхняя одежда? Что за вечер был вчера? Надо бы собраться с мыслями, впереди встреча с товарищами по партии, даже Ленин, говорят придёт.
Валентинов завернулся в перепачканную простыню и отправился искать чем подкрепиться. Книгу держал на весу, проглядывая вполнакала, теребя подкорку: о чём же мне только что подумалось? Ах да.
Чернышевский ведь не шутит, не издевается, не троллит (какое-то такое словцо ходило в детстве и юности, не то в родном Моршанске, не то позже, в ссылке в Уфе). Он пишет всерьёз. Это такой ракурс - взгляд на жизнь сквозь мусорную корзину. Трэш? Да нет, даже круче: грайндхаус.
Но сейчас это совсем несвоевременно. А полвека назад вообще было дичью, авангардом за гранью общепринятого стиля и вкуса. И всё-таки съели? Какая-то ужасная тайна, мистическая, есть в этом томике. И где, всё-таки, мои трусы?
Валентинов выглянул в окно. Женева жила живой жизнью, но смысла в этой дивной новой жизни тоже не было.

Седьмое августа, Женева почти уснула. Маленькое кафе на старой площади. Год примерно 1904. За одним столиком Гусев, Ленин, Воровский и меньшевик Валентинов.
Стынет кофе. На выпечку денег жаль, да и не до булок им (взяли только одну, московскую плюшку) - говорят о главном.
- Неужели вам, Владимир Ильич, не видна мелкая, дрянная поддёвка книжки Чернышевского? Все эти убогие бесполые существа вроде Веры Павловны, сны, граничащие с утопией, рахметовская гиль...
- Врёте, тов. Валентинов. И сами не верите своим вракам. Чернышевского сам Маркс назвал своим первым учеником.
Ленин ведёт умным пальцем по сахарным искрам на бедре плюшки и топырит кончиком языка солёную губу.
- Вот тов. Гусев, и уж тем более тов. Воровский знакомы с влиянием этой книги на революционное движение в России, не понаслышке знакомы, чем вы можете объяснить колоссальный успех романа? Если бы Чернышевский был пустоцветом, никто бы и не откликнулся!
- Владимир Ильич, и вы всерьёз верите этой лживой скучнейшей агитке! Бред какой-то!
Ленин прищуривается шире обычного и вдруг бьёт товарища наотмашь:
- Есть два типа марксистов, дорогой друг. Одни ковыряются в истории и культуре, ищут аналогии, бегают за площадной юбкой девки по фамилии Эстетика. И другие - для которых марксизм - это живая практика, подтвержденная ежедневной жизнью. Мы, большевики, в отличие от вас с тов. Мартовым, хер с пальцем не путаем. Чернышевский тоже называл вещи своими именами. А писал он скучно или развлекательно, мне дела нет.
Гусев пытается свернуть скандал обратно, машет мягкими ладошками, бабочкой вспархивая над разгорячёнными друзьями. Воровский сидит нахохлившись, как воробей в луже. Вода бурлит и в его слабом горле, прорываясь липкими репликами.
- Владимир Ильич... Товарищи... Владимир Ильич, а ведь вы не случайно назвали свою прошлогоднюю книгу "Что делать?"
Ленин отвечает не сразу. На плюшке вмятины от цепких пальцев, круглое пятно от разлитого кофе разбегается влево.
- Да, тов. Воровский, это очевидно. А вот тов. Валентинов был бы рад, если бы я назвал её иначе с подвыподвертом - "Пена дней", "Антисексус", или совсем безыскусно - "Дар", например, так тов. Валентинов? Но мне было дорого связать себя с книгой, которая меня всего перепахала. Я не был бы революционером, не был бы большевиком, не был бы самим собой в конце концов, милейший вы книжный червь, если бы не эта правдивейшая и трудно написанная штука.
Ленин щелкает пальцами с таким звоном, что с одной стороны с их столику начинает ковылять хмурый официант с выражением лица невольно напоминающем кадета Набокова, а с веранды напротив вскакивает простуженный и ошалелый голубь, и бежит между столиками прочь, разбрызгивая грязные капли не то своего, не то приятельского помёта.
- Владимир Ильич, может, ещё кофе?
Официант уже вытягивает птичью лапку со счётом, накрывая им как сачком всю компанию вершителей судеб мира. Полтора франка.
Революционеры нехотя роются по карманам. У кого-то падает на пол расчёска. Голубь обречённо вытягивает шею, жуёт беззубым клювом. И когда ему остаётся лишь кануть в швейцарскую полуночь, внезапно делает шаг назад. Голубь совсем серый и совсем не умеет летать. Что же делать? Он не знает. И тогда тов. Валентинов падает в обморок.

Крым стал меньше. И не то, чтобы оплюгавел, но как-то просел, и осклабился. В прошлом году это ощущалось не так заметно.
И дело в общем-то не в новой политической реальности, не в подорванной экономике, и не в больших ожиданиях, напрасных как всё романтическое. Просто любимый полуостров - запоздав на четверть века, а теперь наверстав упущенное время - на полкорпуса ближе других к финальной черте.
Вот и проявляются зримо тут те интенции, о которых на шести континентах не принято говорить вслух.
Заповедник неотвратимого завтрашнего дня. Праздник, который всегда будет рядом. Кто зовёт его Красная Ницца. Кто - Всесоюзная здравница. Есть ли с чем нашему Крыму сравниться? Не с чем ему сравниваться!
[700x522]

У страха глаза велики, а у Ивана всё же больше.
[700x522]

Папа: - Вася, посмотри, с твоей стороны милиционеры в кустах!
Лука: - Папа, где? Где милиционеры в трусах?!
Маша: - Им нужно пописять.

Как сказал попугай, когда кошка вытащила его из клетки.
[700x522]

В провинции всегда хорошо, особенно сегодня.
[700x522]

К словосочетанию "старая дева" фразеологический словарь внезапно предлагает синоним - "Христова невеста".
Интересно, это ирония или сарказм?

Смешная и грустная шутка "Когда мой сосед устаёт дырявить стены перфоратором, он звонит своему другу с газонокосилкой" получила продолжение.
Я сейчас встретил этого газонокосильщика. У него пакет с надписью "Я помогаю детям!"

Поезд "Петроград - Анапа" такой грязный, душный и неухоженный, что диву даёшься. Бедные курортники терпят эти непредусмотренные отпуском бонусы, и на пути к обетованному берегу поглощают Роллтон, раскачиваясь в такт стуку колёс, добывают жиденькую энергию из хлипких розеток в стенке вагона, и прислушиваются к простой человеческой драме в четвёртом купе.

- Я купила билет и поеду в этом вагоне!
- Нет, не поедете! У меня нет мест!
- Проводник, у меня билет!
- У вас билет на 14 августа!
- Мне такой выдали в кассе! Они виноваты, почему я должна страдать?!

Поезд катится, как яичко по тарелочке, размазывая эти страдания, обещая неверный путь и дальнюю дорогу.
Ближайшая остановка будет через пару часов, если не на рассвете.
Проводник проверил и наши билеты тоже, предупредил, что туалет будет закрыт ещё полчаса, и с этими словами его открыл. От удивления я заглянул туда, удивился ещё больше увиденному, и от потрясения помыл ноги. Мыло "Детское", встречающее белую ночь в убранстве чьих-то немытых ногтей, трогать - даже взглядом - побоялся.
Трогательный, незабвенный, беспечный и беспокойный анабасис, что ещё нужно для счастья!
Ведь, в отличие от других пассажиров, моя дорога ведёт совсем в другую сторону.

На Курском вокзале правильно писать: "Ту-ту".

[700x700]