Были в нашем детстве такие учителя, которые незаметно, без напускной развязности и сюсюканье могли заинтересовать, завлечь рассказом из жизни, да так, что не успевал оглянуться, а уже по уши весь класс торчал в теме урока, не увернуться. Свен Линдквист повествует о своем путешествии через Сахару, но не успеваешь оглянуться, как ловишь себя на том, как уже несколько страниц следуешь его рассуждениям об истоках идеи истребления целых народов. Я думаю, что шведский писатель согласился бы с Гете, что теория, какой бы гладкой она ни была, не сравнится с зеленеющим древом жизни. Манера Линдквиста - это противопоставление. Разговоры с попутчиками в переполненном автобусе или описания песчаной бури прерываются рассказом о том, как колониальное прошлое Европы тесно переплелось с прогрессом науки, здравым казалось бы оптимизмом в познании мира и устройства человека. Оглядываясь назад вместе с автором видишь, как каждому шажку человечества к выводу, что надо "уничтожить всех дикарей" по отдельности нельзя отказать в некоей пускай и наивной, но логике, Ведь верил и Кант в атомы огня! Например, рождается у Кювье прогрессивная идея, что целые виды животных могут преспокойно вымереть, Затем Лайел в Принципах геологии добавляет, что исчезновение целых видов вещь в общем-то в природе обыденная, не требующая глобальных катаклизмов. Всего-то климат изменился на полградуса, стало менее влажно.. и колокол истории зазвонит по какой-нибудь неуклюжей, чувствительной стрекозе. И вот мы уже в шаге от применения этого принципа к целым народам. А падающего подтолкни.
О том, что жуткий тоталитаризм века двадцатого вырос из колониализма века девятнадцатого мы знаем еще из монументального труда Ханны Арендт. Линдквист же снабдил сухую теорию яркими, врезающимися в память картинами. Картинами эрозии человечности под знаменем науки и прогресса, выродившегося в рак нацизма. Вот народ хереро немцы выдавливают в пустыню без воды и еды ради жизненного пространства для своей колонии. Меньше полувека спустя они будут так поступать с советскими военнопленными в полной убежденности, что просто помогают нежизнеспособному ради всегдашнего закона торжества сильного. Вот английский ученый Роберт Нокс делает вывод об отсталости негроидной расы на основании всего лишь одного (!) вскрытия и исследования мозга африканца. Перемежающаяся рассказом о посадке в переполненный автобус на алжирской границе следующая картина показывающая как истребление тасманийцев проложило дорогу всем будущим страшным геноцидам. А блистательная военная победа над мятежниками при Омдурмане, при которой британцы из пулеметов выкосили несколько тысяч суданцев, потеряв лишь горстку солдат и которая так восхитила присутствовавшего на ней Черчилля, проблеском напомнила организованные им же безжалостные бомбардировки немецких городов.
Особенно интересно Линдквист пишет о том, что в момент прихода Гитлера к власти идеи о низших расах и жизненном пространстве уже вышли из моды. "Гитлер начал войну с СССР, чтобы заполучить больше сельскохозяйственной земли всего несколько десятилетий до того, как все страны Европы стали платить своим фермерам за сокращение возделываемых угодий". Идея на излёте, идея дискредитированная и опровергнутая становится чрезвычайно опасной. В романе Йозефа Конрада, которому швед освещает немало страниц, "уничтожить всех дикарей" призывает Курц, обезумевший от безнаказанности и вседозволенности герой "Сердца тьмы". Но оброненные им слова живут страшной жизнью в манифестах самопровозглашенных вершителей человеческих судеб - Брейвиков и несть им числа, но и в дифирамбах колониализму и цивилизации от Латыниной, Невзорова и иже с ними резонирует, пускай и подспудно, это призыв. (Немецкое выражение gefährliches Halbwissen - опасное полузание тут уместно). Книга Линдквиста не только прекрасные очень личные путевые заметки, но и мыслительное путешествие к сердцу тьмы, в чащу научных железных аргументов, которую оглашает рёв: "Уничтожьте всех дикарей!"
По новому поветрию завел канал в телеге, где будут дублировать записи о книгах, помогающих крепиться в трудные, предапокалиптические времена.
Раньше Онегин приезжал в деревню, где сосед немедленно становился его другом, а соседки - кандидатками в любовницы.
От делать нечего друзья.
Сегодня, если бы Онегин приехал в деревню, то переписывался бы в ватсапе со своими питерскими барышнями, и не факт, чтобы вообще поехал к Лариным и общался с Ленским.
Наши связи выросли экстенсивно, но потеряли в интенсивности. Мы как тот герой стихотворения Виньи, умирающий от жажды у ручья. В нашем распоряжении весь мир, но он бесконечно далек. Зачем копать незнакомца в трамвае или коллегу по работе вглубь, если в телефоне ждет лайк от френда и коммент от фолловера. Не имей сто френдов, а одного друга. Но как? Мы совращены мнимой близостью всего человечества. Не найти мотивации снять личину поверхностного перекидывания сердечками и показать чуточку себя настоящего. Все же сейчас такие опытные, обученные. Сразу распознают массу красных флагов и манипулятивных техник. Лучшее моё общения было с людьми, которых я в силу обстоятельств не выбирал: соседи по палате в больнице, случайные попутчики, собраться по несчастью универской практики.
На днях прочитал считающуюся уже классической работу Кристофера Браунинга о зверствах резервного батальона 101, состоящего в основном из возрастных гамбургских полицейских, в оккупированной Польше в 1942-43 гг. Тяжелое чтение, прежде всего из-за описаний расправ над евреями, которые часто воспринимаются общё, как толпы которые загоняют в газовые камеры. Когда узнаешь каждую историю в отдельности, например, как всех, включая малолетних детей, заставляли ложиться лицом в землю, а порой и прямо на трупы, и стреляли в затылок, или как выкуривали прячущихся в лесу по землянкам и расстреливали на месте, то абстрактный Холокост перестает быть размытым черным пятном, а приобретает лицо, искаженное гримасой ужаса. Но цель книги не только в том, чтобы сделать деяния батальона достоянием общественности, но в том, чтобы разобраться как такое вообще стало возможным, что добропорядочные мужчины, большинство из которых социализировались, воспитывались, когда Гитлером и нацистами еще и не пахло, ходившие в церковь или бывшие сторонниками социал-демократов, стали кровожадными монстрами, забрызганными детскими мозгами, кровью и костями. Ответ, который предлагает автор довольно комплексный. Он предполагает принятие во внимание экспериментов Зимбардо и Милграма, однако вовсе не исключает полностью влияние другие факторов, более личного характера. Показательно при этом, что в батальоне служила группа люксембургской полиции, которая хоть и не имела отношения к немцам, все же совершала зверства наравне с полицейскими из Гамбурга. Браунинг пришел к выводу, что пропаганда и идеологическая накачка не триггер, а скорее помогают а-постериори рационализировать, объяснить себе произошедшее, найти оправдание.
Конечно, еще закон медленно варящейся в кастрюле лягушки. Перед первым массовым убийством у полицейских спросили хотят ли они в нем участвовать. Лишь несколько открыто заявили о своем отказе. Группа еще многочисленнее нашла ловкие способы уклониться от участия в мерзости иными способами. Почти все в конце дня были подавлены и заявляли, что на такое свинство больше не пойдут. В дальнейшем же такие свинства совершались буквально между ужином и поездкой в соседний город в кино.
Кажется, что в наш век бессовестных манипуляций и разнузданной ненависти удручающая, но глубокая книга Браунинга остается напоминанием о том, какими влиятельными являются ситуативные силы в поведении человека в группе. Вместо того, чтобы демонизировать убийц в духе наивного манихейства, намного важнее было бы разъяснять механизмы, приводящие к расчеловечиванию и, как следствие, геноциду. Это вовсе не снимает с отдельных душегубов личной вины за совершенные злодеяния. Понимание не значит прощение, несмотря на то, что Клод Ланцманн говорил об "отвратительном понимании". Даже в рамках могущественных ситуативных обстоятельств у человека остаются возможности действовать согласно внутреннему камертону. Совесть никто не отменял. Признаться себе в том, что совесть не всесильна и подвластна манипуляциям ни чуточку не умаляет примеров её торжества, Есть они и в книге Браунинга, например в истории редких членов батальона, считавшихся в коллективе бабами и трусами или успешно требовавших перевода на службу в Германию. И в истории поляков, укрывавших евреев и плативших за это жизнью своей и своих близких.
Иногда кажется, что я своим ворчанием гонюсь за несбыточным идеалом прошлого, прямо как горе-ютуберы, для которых со смертью Франко Корелли опера умерла. Но нет же, нет и еще раз нет! Бывают музыкальные события, держащие марку, демонстрирующие недвусмысленно, что опера - жанр живой, способный удивлять и радовать высоким качеством исполнения, а не существующий только в виде музыкальных консервов.
Мюнхенская "Богема" идет уже более полувека - с 1969 года! Постановка что называется для любителей нафталина - пышная, детальная - так сейчас из экономии уже не ставят. Зачем загромождать сцену дорогой мебелью, если можно установить огромный экран и на него проецировать что-нибудь абстрактно-глубокое? Однако именно в такой нафталиновой форме опера ближе всего к своему изначальному образцу - и эффект от знакомства с нею среди роскошных площадей и копошащихся посетителей кафе, зазевавшихся прохожих, марширующих солдат гарантированно мощный. А если еще на такую внимательную к деталям и бережливо относящуюся к традиции форму постановки накладывается высокое музыкальное качество, то заурядный прогон почти наверняка превратится в священнодействие.
Дирижер Никола Луизотти заворожил публику фантастически мягким звучание оркестра, эталонными темпами и чуткостью к певцам. Такую "Богему" и писать было бы незазорно. Всё без сучка, без задоринки! Подстать прекрасному инструментальному сопровождению были (почти) все голоса того приснопамятного вечера. Поначалу несколько негативно выбивался Давиде Джусти, певший замерзающего пиита. Начал он зажато, без кантилены, каким-то едва ли не характерным тембром. Арию спел невзрачно, попросту скверно. Несколько красивых музыкальных фраз во втором акте только наметили некую перемену к лучшему, но только после антракта тенор со скрежетом выполз на высокий уровень своих товарищей по сцене и более менее удовлетворительно завершил спектакль. Галина Чеплакова певшая Мими сорвала больше всего оваций и заткнула партнера за пояс по всем статьям. Интонационно идеально, акценты все на месте, хрупкость и чувственность характера героини Пуччини она передала с достойным профессионализмом. Брава! Юлиана Григорян, пожалуй, не сильно уступала Галине в партии ветреной Мюзетты. Доброго слова заслуживают и исполнившие Марчелло, Шонара и Колина Анджей Филоньчик, Герман Оливера и Роберто Тальявини. Вместе и порознь они воскресили дух товарищества и то, как его музыкально безупречно воссоздал в своей опере Пуччини.
Остается только позавидовать мюнхенцам имеющим возможность лицезреть и внимать таким исключительно качественным оперным спектаклям. К сожалению, нам в Дрездене остается только мечтать о касте без откровенных провалов. Об оркестре без киксующих духовых, способном одновременно вступить. Без страха нарваться на постановку полную голых мужиков на табуретках и просто нудятину на фоне разбушевавшейся геометрии. И в новом году, в преддверии двадцатилетия моего знакомства с оперой я могу сказать. Опера жива! Она прекрасна! Хоть порой и приходится её искать в соседних федеральных землях.
Пусть в Новом году я стану наконец разборчивым к людям и перестану быть одинаково нейтральным и к плохим, и к хорошим.
Сегодня сдаю в печать. Повозился под конец с форматированием и с дубоголовым гугл-доксом. Уже почти отчаялся, но все-таки нашел компромиссные решения для каждой проблемы. Теперь, если всё пойдет по плану, то смогу сдать в понедельник или вторник. Пока в голове это не укладывается.
Третий корректор взял себе время на размышление. Потребовал диссер для ознакомления. Всё повисло. Меня уже всё бесит и тошнит от работы. Я просто хочу её сдать и забыть. Три месяца ковыряния запятых и точек, немецкой грамматики и французской орфографии. Баста!
UPD: Всё уладилось.
Капитан, капитан, подтянитесь... Каламбур работает только в русском, потому что в немецком звание капитана никакого отношения к флоту не имеет. Вилли Харольд не всамделишный капитан люфтваффе. Просто ему, отбившемуся от своих девятнадцатилетнему солдату проигрывающей во все дыры войну "империи" фартануло найти в брошенной машине чистенькую униформу. Чуть великовато, но в целом прокатит. И понеслась душа в ад. До конца войны месяц и на севере Германии уже полный бардак. Все ждут фельдмаршала Монтгомери. По городам и весям рыскают дезертиры, потерявшиеся при отступлении, отупевшие от контузии, потерявшие веру и в черта, и в бога... На этом светопреставлении не хватало только его - молодого, борзого, пышущего еще юношеским желанием мутить фишку и отжигать Вилли. Быстро вокруг него сколачивается банда таких же отпетых головорезов, которым вынь до положь надо покуражиться перед вечным забвением смерти.
Вся гоп-компания заваливается в лагерь для дисциплинарных нарушителей вермахта. И начинается дичь. Вилли, под предлогом того, что у него-де личный приказ фюрера начинает всех судить военно-полевым судом, состоящим из него одного и разумеется приговаривать всех к высшей мере национал-социалистической защиты - расстрелу. Причем поначалу он пробует расстреливать бедолаг в специально выкопанной для этого яме из подобранной где-то зенитки. Несмотря на летящие во все стороны клочья плоти, погибают не все и орудие заклинивает. Так что приходится добивать. Ужасная сцена напоминает Бабий Яр, со скидкой на масштаб, но характерно, что и палачи, и жертвы в данном случае немцы...
Показнив, поубивав, попировав всласть банда разбойников во главе с лжекапитаном Херольдом перемещается в ближайший город, где все уже в общем-то ждут британцев. И здесь они начинают карать нацпредателей и ренегатов, готовых сдать родину врагу. Постепенно и незаметно фильм превращается почти в Сумерки богов Висконти. Разврат, насилие, дурман, фашизм сливаются в вакханалию, в персифлированный праздник жизни, на котором человек сжигает себя дотла. Насытившись Вилли Херольд отползёт от стола запретных яств жизни. Он будет готов признать свои "геройства" и спокойно сунет голову в петлю союзнической виселицы.
С месяц назад мне посчастливилось побывать на показе документального фильма о Вилли Херольде, который представлял сам режиссер. Поэтому, смотря фильм художественный, мне удалось оценить его документальную точность. Основные вехи биографии этого наци-Хлестакова показаны точно. Хотя на счету его банды куда больше жертв, чем показано в фильме.
Самая, пожалуй, мощная сцена его это немецкий трибунал, еще гитлеровский, который сначала было хочет приговорить Вилли к смертной казни за самоуправство, но потом адвокат с прокурором хором начинают доказывать, что, мол, такие ребята сейчас нам нужны. Давайте отправим его на фронт. На что Вилли, человек стрелявший в безоружных прохожих, изможденных заключенных . Заставлявший других убивать людей как зайцев на охоте, встает и кричит: "Да, да, герр судья! Отправьте меня в Берлин и я освобожу его от осады!" Honni soit qui mal y pense.
Ну и конечно самая последняя сцена, в которой под титры Вилли со своей бандой, на своей машинет с надписью СКОРОСУД ВИЛЛИ Герольда разъезжает по современному городку, тому самому в котором происходили события весны 45-го. Прохожие, остолбенев, оборачиваются. Кажется, что это врата ада разверзлись и из них выскочили черти, еще пышущие серой. Но нет. Вилли рядом с нами. Он очень рядом с нами. Порой его от нас отделяет всего лишь чистенькая униформа, аккуратно уложенная в чемодан.
https://ru.wikipedia.org/wiki/Герольд,_Вилли
Вчера осуществил, наконец, давнюю мечту и посетил прямую трансляцию из нью-йоркской Метрополитен-Опера (МЕТ) в нашем местом кинотеатре. И что я могу вам сказать - моему разочарованию нет предела.
Начнем с технической стороны дела. Трансляция то никак не начиналась, то прервалась на середине на пятнадцать минут. Потом снова пошла, но ее перемотали минут через десять на тот момент, на котором она было прервалась. Видимо, чтобы избежать претензий и требований вернуть деньги.
Публика - старики-декаденты, совершенно не смыслящие ничего в опере, а пришедшие на трансляцию по статусу. От их бестолковых комментариев вяли уши.
Ну и сам опыт в еще худшую сторону отличается от просмотра оперы по телевизору дома. Крупные планы противопоказаны опере. Вовсе ни к чему видеть, как аршинных размеров язык дергается во рту певца, как новорожденный птенец в гнезде, зовущий маму. Все эти ожерелья пота, лоснящийся грим отвлекают от главного. За действием следить, оценивать его драматическую сторону становится сложно. Конечно, оркестр играет красиво и голоса передаются естественнее и полнозвучнее, чем на домашней технике, но минусы тут явно перевешивают плюсы. Чтобы как-то развлечь публику кинотеатров в антрактах - а они длиннющие, вчера было два по пол часа - их заполняют пустым трепом и интервью как на футболе с только что покинувшими сцену первцами, взмыленными и запыхавшимися. Интервью эти уровня, о это было гениально! Нет, вы, вы были гениальны - ведущая тоже певица. Это сложная партия? Да, да это очень сложная партия. Потом еще пятнадцать минут смотришь, как работяги чертыхаясь и скандаля двигают декорации по сцене.
Нет, оперу надо смотреть и слушать только в оперном театре.
Ах, ну да - Слушать как Бечала пыжится петь Шенье было отдельной болезненной мукой, вбившей последний гвоздь в крышку этого кино-оперного опыта.
Какой замечательный концерт Radiohead в Берлине! Провести пять часов в транспорте и вернуться под утро домой ради этого точно стоило. Люди, шоу, музыка, голос Тома Йорка - всё сошлось, чтобы создать невероятный, фантастический по насыщенности праздник. Radiohead не просто группа из девяностых. Это последняя подлинно великая группа, без всяких скидок на нишевость, стиль, продажи и проч. Это как попасть на концерт Нирваны с Куртом или Дорз с Джимом. Забыть такое невозможно.
[700x525]
Теперь готово почти всё. Даже титульный сегодня набросал. Если научница изменит поля, мне придется переделать оглавление и внутренние сноски в тексте. Займет типа день. Еще второй наушник возможно что-то подкорректирует во введении. Но это всё мелочи.
Главная проблема сейчас это третий рецензент. Надо кого-то, кто не напишет уничижительную рецензию.
Я уже начал заниматься побегом Жиро. И читать Мюссе. Наконец просто так. Для себя.
Рядом со мной в библиотеке иногда сидит итальянец, парень лет 25-ти. С собой у него не всегда даже компьютер есть. Чаще всего только блокнот и ручка. Часами он решает математические примеры, с формулами, завитушками и закорючками. Восхищаюсь им, но не решаюсь сказать, потому что он может воспринять, как насмешку. А он тем временем парит в бестелесном мире гармонии, в поднебесье альфы и омеги, пока я ползаю в хтонической лагерной пыли.
Начал заниматься бюрократическими аспектами заключительного этапа докторантуры - подача документов, всяких копий.
Сам текст готов. Надо только прочитать в третий раз. Вот от этого будет зависеть успею ли я в этом году или нет. Еще как долго будут печатать мою работу, переплетать и т.д. Еще мою научницу надо вывести из спячки, чтобы мы вместе обговорили детали и главное - третьего корректора - кто им будет и проч.
В целом, я уже пришел к стадии, когда гори оно всё синим пламенем, лишь бы скинуть с плеч эту ношу .
Все прошедшие две недели ушли на пятую главу. Прискорбно медленный темп, хотя я с начала ноября провел за правками без малого 70 часов чистого рабочего времени, без отвлечений.
Теперь я вроде вышел на оперативный простор. Сегодня добиваю седьмую и пишу заключение, завтра-послезавтра занимаюсь библиографией и уже в пятницу должен держать на руках вариант 2.0. Следующая неделя-десять дней на вычитку - третью! - этого текста. Там уже должно быть меньше остановок, планирую делать по 60 страниц в день. И где-то числа 15 декабря буду сдавать. Обязательно надо успеть до рождественских каникул. Эти вериги в Новый год я тащить не собираюсь.
Долго провозился с четвертой главой. Приступаю к пятой. Пропахивая четвертую на пару страниц расширил шестую, чему очень рад, так как она - сердцевина всей работы. Надо буквально часов за двадцать чистого рабочего времени добить пятую и шестую, довести до ума седьмую. Между делом написать заключение. Сейчас самый сложный момент, потому что силы уже поистощились, а кусок, который надо переварить еще довольно большой. И это осознание, что давно надо было уже закончить мотивации не прибавляет.
Исчезновение Йозефа Менгеле это и старение, которому подвержено все живое, но и постепенное растворение в кислоте собственной паранойи скрывающегося от правосудия преступника. По сути сам фильм - своего рода такой же антропологический эксперимент, какими в лагере занимался доктор Менгеле, только, разумеется, не такой жестокий. Жестокость она в силе кадров. Вообще то как в короткой сцене фильма показана работа "ангела смерти" в лагере вызывает отдельный интерес. В нашем веке фейков и дипфейков только ореол документалистики может заставить нас поверить в происходящее - поэтому вскрытие горбуна показано кадрами кинохроники. И им веришь.
Да, есть плакативность и некая искусственность в разговорах старых партийный товарищей на нацистской свадьбе, в диалогах Менгеле и подросшего сына, который приехал навестить дряхлого отца в Бразилию - это и формальный сюжет фильма, но фильм выручают и поднимают до произведения искусства невероятная игра актеров, всех актеров и будоражащая сила отдельных кадров. Нечто неподдельное, что нельзя просто накидать в графическом редакторе, о чем надо было думать, что должно было прийти озарением.
Фильм наглядно демонстрирует насколько в малой степени бытие определяет сознание, точнее оно его определяет вовсе не так, как мы себе его обычно представляем. Даже после чудовищного крушения нацисты собрались в Южной Америке и продолжают верить во все заветы Адика. Нет, они верят еще яростнее и самозабвеннее, видя в настоящем преломленное подтверждение своих идей. Да, из своих крысиных нор, прячась и скрываясь, окруженные щербатыми и рябыми мулатами на фазендах Аргентины, продолжают верить в величие арийской расы. Точно и угадан источник всего зла. Он, конечно, показан в сцене с отцом, если смотреть её внимательно. (Это такой мостик к "Смерть - моё ремесло" Мерля) Фильм еще и портрет семьи и, более узко, исследование отцовства. В не меньшей степени, чем портрет-исследование главного персонажа, самого Йозефа Менгеле.
И всё же фильм оставляет надежду. Надежда эта в сыне Менгеле, который любит отца, но уезжает. Они уже слишком разные. Борьба за умы продолжается, но иссохшая смоковница отсекается самим ходом времени и бросается в огонь. Время, как говорят итальянцы, честный человек.
Мне сейчас не хватает где-то двух недель, которые я должен вложить в пятую и шестую главы. Седьмая совсем короткая и погоды не делает.
Вступление и главы с первой по четвертую фактически готовы в бета-версии под контрольную, косметическую читку.
Вычитывание идет очень медленно - буквально 15-20 страниц в день, потому что приходится по три-четыре раза прерываться на каждой странице, дописывая, удаляя, приводя к общему знаменателю. Иногда приходится поправлять ссылки на источники. Иногда дописывать что-то в соседних главах. Самое обидное, что долго заниматься этой работой невозможно. Без должного внимания и браться не стоит, а после 4-5 часов даже с паузами глаз замыливается и начинает тошнить. На этой неделе - понедельник, вторник, среда - я отработал 10 часов чистого времени вычитывая. Скорее хочется взяться за косметическую вычитку, потому что она обещает быть не такой энергозатратной. Мне надо обязательно успеть до конца ноября заполучить бета-вариант.