Мою статью о Жиро сильно покоцали, выпотрошив идейно, оставив только канву событий, которая меня волновала постольку-поскольку. Я себя удерживаю от соблазна начать по этому поводу спорить, раз уж мне уже заплатили и любые телодвижения лишь стоят мне усилий, не принося дохода. Пусть терзают мое детище!

По-прежнему рассылаю вяленько кандидатуры, получив уже впрочем и первые отказы. Я бы премного закручинился, если бы не перенес загодя основной упор деятельности на экскурсию и на подготовку сайта - делать это сейчас с ИИ очень увлекательно. Посмотрим, если это не взлетит, то вероятно придется устраиваться на работу груЩиком.)

Забавно и непонятно по какому принципу посты попадают в лирушную подборку. Вот пишешь статью или очерк, с фотографиями, с красивым оформлением: ноль комментариев и три просмотра - мои же, из туалета с телефона, с рабочего компьютера и из библиотеки. Левой рукой, через телефон кое-как сообщаешь, что поковырял в носу и достал большую зеленую, заскорузлую козявку, в которой уже зародилась разумная жизнь - опаньки, сразу в топе, 80 просмотров за час, пять человек на линии. А то еще и цитируют... Слепа Фортуна лирушника!

Вчерашний прогон показал, что без стресса настоящей экскурсии довольно сложно начать выкручиваться и рассказывать, и подмывает залезть в бумажку, где все красиво описано. Главное, когда минут через сорок начинаешь уставать - а начинаешь в любом случае - то невозможно перешагнуть через себя и без гостей продолжать рассказывать. В целом, мне кажется нормально. Временами даже очень хорошо. Надо отработать переходы с одной темы на другую, иногда это скачки. Я думаю, что надо звать Николя на экскурсию. Это будет ультимативная проверка.

Меня интересуют судьбы людей. Интересуют своей завершенностью. Как отлитые статуи, слепки. Как корни могучего дерева, оплетшие металл и бетон, разрывшие асфальт, они неповторимы и единичны. Когда-то мой дедушка отказался писать мемуары, потому что считал, что "у многих была такая жизнь". Как же он ошибался...

Вот взять, например, Джона Ноубла, который побывал практически во всех адских местах своего времени. Начиналось для него все довольно благополучно. Его американская семья жила в Дрездене. Отец владел преуспевающей фабрикой по производству фотоаппаратов. Жили они в прекрасной неоготической вилле рядом с канатной дорогой в Лошвице, и даже грянувшая война лишь под занавес ограничила их быт. Фабрика фотоаппаратов была слишком лакомым куском, и пришедшая советская администрация после нескольких неуклюжих попыток все-таки накладывает на нее свою волосатую лапу. А чтобы два раза не вставать заодно обвиняет Нобла-старшего, да младшего во всех смертных грехах. Тут и классический шпионаж, и даже то, что якобы Ноублы из своей дрезденской виллы направляли союзнические бомбардировщики на город в роковой февраль 1945 года. Джон, еще совсем молодой человек, попадает в знаменитую дрезденскую тюрьму на Мюнхенской площади - мрачное здание, которое невежественные студенты, называют сегодня Хогвартсом, после войны перешло университету. Я сам слушал в нем лекции об истории искусства, а затем узнал, что при Третьем Рейхе там располагался суд, точнее "суд", где наскоро расправлялись с неугодными , без продыху лязгала гильотина, где вешали, пытали, выбивали показания... Многие тысячи прошли через это жуткое место и лишь немногие увидели после мрачных казематов Мюнхнерплац свет божий. Советская администрация не могла пройти мимо такой отлаженной системы - ограничились лишь заменой флага на флагштоке. Часть здания сильно пострадала от бомбежки, но часть вполне сохранилась - достаточно, чтобы держать в ней узников, а особо борзых, строптивых или иным образом прошрафившихся подвергать умерщвлению. Вот в такое место угодил Джон! И это было только начало...

После недолгого разбирательства, его отправили в лагерь Мюльберг - правильно, тоже унаследованный МГБ у гитлеровских палачей бывший шталаг, полный теперь гниющим заживо сбродом, среди которых были и настоящие наци, бывшие партийные функционеры и полицейские, а также просто те, кто перешел дорогу новым хозяевам жизни или решил "качать права". Ноубл вспоминает изнурительные курсы коммунизма в лагере, замечая, что молодежь проявляла интерес к единственному "изму" - гомосексуализму. После Мюлберга Ноубла занесло в тоже уже ставший советским Бухенвальд (знали ли вы, что был такой советский лагерь?) К этому времени Джон уже выучил несколько важных русских слов, таких как amerikanetz. Наконец, оказавшись в ГУЛАГе, в далеком воркутинском лагере Ноубл выучит и другие важные слова, такие как блат. Солагерник, поляк, живший до войны пару лет в Нью-Йорке, говорил: "Джонни, в Воркуте всё зависит от твоих знакомств!" Другое слово будет. Согласно Ноублу это главное гипнотизирующее слово, характеризующее коммунистическую идею и жизнь в СССР. Хорошая жизнь обязательно будет.  Стукач - тоже словечко, подхваченное автором, и даже черножопые, которое Ноубл пишет почему-то раздельно. Одно из сильнейших впечатлений от ГУЛАГа, постоянный мат - и надзирателей, и начальства, и заключенных обоего полу, который, по его словам совершенно вытеснил стандартный русский язык. 

Чудом, а точнее благодаря заступничеству Эйзенхауэра, "американцу" удалось добиться освобождения и возвращения на родину, где он, наконец, воссоединился с семьей. Опубликовав свои воспоминания в самый разгар холодной войны, он, как бы сейчас сказали, подкинул годноты антикоммунистической пропаганде тех лет. Его книгу зачитывали в библиотеках до дыр. Когда вновь появилась возможность, Ноубл вернулся в Дрезден и дожил здесь до 2007 года. До последних лет он устраивал вечера встреч и воспоминаний. Очень жаль, что я с ним на два года разминулся. Столь о многом хотелось бы спросить человека знавшего повадки тоталитарных систем, их инструментарий, лагерное кайло не из ютубовских видео или постов в Фейсбуке, а на своей собственной шкуре.

Еще один крутой маршрут...

За отсутствием существенных новостей о диссере, кроме жалких отписок, и ответов на мои резюме, засучив рукава принялся переводить, не без помощи ИИ, свои экскурсии на языки, которыми владею настолько, чтобы на них докладать: подготовил пока французскую версию. Написал за три дня скрипт своей экскурсии - никогда до этого не делал так. Десять лет экскурсия существовала только в моей голове - , а потом этот скрипт перевел автоматически на фр. Параллельно чат исправил некоторые неточности, которые у меня были , Чаще всего именно неточности и приблизительные цифры, которые постепенно вымывало из памяти. Я рад, что у терминатора не возникло претензий по существу. Текст на французском мне нужен не для того, чтобы его вызубрить - всего двадцать страниц, тяжко... А чтобы иметь перед глазами текст для рассказа, с некоторыми оборотами, которые я в своей французской речи с друзьями и знакомыми не использую. На следующей неделе хочу сам организовать первый прогон, без зрителей. Потом проведу знакомых французов. Учту их замечания. Потом отшлифую немецкий вариант. Он почти готов, потому что я уже даже водил пару раз экскурсию на немецком или переводил участникам, не говорящим по русски частями. И последнее добавить английский. Тут у меня меньше всего практики и больше всего придется попотеть. Потом бомбический сайт и аккурат после летней паузы попробую перезапустить бизнес на четырех движках. Если пойдет успешно добавлю итальянский. Я на нем уже делал доклады. Хотя конечно два с половиной часа это не то, что полчаса. 

Фильм "Нюрнберг" оставил смешанные впечатления. Вроде игра актеров убедительна, Рассел Кроу создал свой образ Геринга, может быть далекий от исторического персонажа, но точно не пустяковый. Однако, такое впечатление, что фильм делался для Инстаграмм-аудитории, которой нужно все разжевывать и объяснять. И про Вторую мировую, и про лагеря. Вплели эти обучающие вставки совершенно не элегантно, не пришей кобыле хвост. Диалоги плакативны, патетичны и подчас даже смехотворны. Будто нейросеть их писала. Никакой сюжетной загадки, драмы. Ни глубины, как например у Шлендорфа в "Дипломатии" - вот это был фильм! Воссоздали-то визуально довольно точно, но сложность момента передали на троечку. Проходной вышел фильм. Не дрянь, но пересматривать его незачем.

Очень муторное время. Мало сил. Много неизвестности. Даже маленькие радости жрут силы и выхолащивают. Негативная прокачка в детстве дает о себе знать. Но я не раскисаю. Головокружительно порой. Маленькие успехи должны наконец сложиться в большой. 

А сегодня ночью мне снился Париж. Что я снова ночью по нему гуляю и так счастлив, что мог бы умереть тут же, на месте. И так хорошо, теплынь, вино, бульвары, задернутые шторы лавочек, серебрящаяся Сена в прожилках зелени, что не хочется портить завершенность образа нелепостью повседневности.

Моя научница читает работу. Это уже хорошо.

Послал пять бевербунгов. Насчет шансов не имею понятия. Закинуты удочки. 

Внезапно проснулся Кенигштайн и возможно вытанцуется небольшая подработка на том же материале. 

Вообще, подвешенное состояние лучше, чем повешенное, а даже иллюзорная надежда лучше, чем никакая. 

У местных нациков афдэщников сегодня траурный день. Конечно, не из-за жертв вчерашнего наезда автомобилем на пешеходов в центре Лейпцига, а из-за того, что ожидаемая годнота сорвалась. Вместо очередного недодепортированного Махмуда "Данке Меркель" и доколе, совершил наезд сей скин и тренер по боксу, типичный местных нацик. Большинство их теперь уже утратили интерес к этой новости и переключились на другие, иные горюют, а есть и те, кто предполагают, что нацик в ночь перед терактом принял ислам и решил не откладывать шахидство в долгий ящик и сразу, так сказать, в дамки проскочить, то бишь в рай без очереди. Очень местных нациков веселит, когда объявляют в прессе, что преступление совершил гражданин Германии. Они-то знают по Нюрнбергским законам, что это ничего не значит и важна кровь и почва. Но и на нацистскую старуху иногда бывает проруха.

Тени и лучи. Иногда тени встают стеной так, что жизнь кажется непроглядной. Хорошо, что есть такие книги, как биография Ирены Сендлер пера канадской писательницы Тилар Маццео, которые вселяют надежду, что даже среди самой чудовищной тьмы возможен луч света. Книга Маццео насколько мне известно единственная работа, в которой подробно изложена биография Ирены Сендлер — героической женщины, которая в 1942 году под угрозой жизни помогла спасти из варшавского гетто 2,5 тысяч еврейских детей, вынося их по-одному в корзине с бельем или используя канализацию, а также занимаясь в дальнейшем их устройством в приемные семьи и детские дома. Всю документацию, умещающуюся на нескольких тонюсеньких листках папиросной бумаги, исписанной мелким кодированным шрифтом, ей удалось сохранить даже несмотря на арест и преследования. Сохранить, закопав под яблоней (отсюда и название).

История Ирены — это не только история поразительной смелости. Решиться на отчаянный, даже самоубийственный шаг в исключительных условиях могут многие. Это история собранной, чрезвычайно умной смелости. Она определила собственной смелости лишь второстепенную роль, принимая её за должное, в то время, как смерть, пытки, уничтожения были обыденным делом в Варшаве под немецкой оккупацией. Одного только подозрения в пособничестве евреям, как мы знаем из книги Браунинга, было достаточно, чтобы быть расстрелянным на месте без лишних церемоний. Ирена же стала частью тех удивительных людей, которые презрели этот страх и делали то, что считали единственно возможным в тот момент — спасали детей. Интересно, что многие родители противились расставанию по бытовым или религиозным причинам. Доступ в польский детский дом предполагал крещение, а это для многих верующих евреев было хуже смерти. После войны глава воссозданной еврейской общины даже объявил о воровстве детей, а не о спасении. К тому же представление о масштабах Холокоста в то время еще было довольно приблизительным, особенно в отрезанном от всего мира гетто. Люди цеплялись за спасительную ложь слухов. Везут работать, везут осваивать новые территории на востоке... Но Ирена боролась до конца, и борьба эта давалась ей нелегко. Даже годы спустя она признавалась, что еще слышит во сне крики детей, которых разлучают с родителями. 

Спасение детей это будто знак, что жизнь, истерзанная и покалеченная, будет продолжаться. Биография Ирены Сендлер повествует о коротком периоде её долгой жизни, касаясь лишь мельком её дальнейшей судьбы. Далекая от панегирика или жития святой, она раскрывает и судьбы, трагические и счастливые, тех, кто помогал Ирене и кому помогала она. Такова история Регины Микельберг, протиснувшейся в щель вагона поезда шедшего в Треблинку. Сама Ирена спаслась чудом из страшной тюрьмы Павяк, откуда живыми обычно не выходили. Хромота, следствие пыток, осталась с ней на всю жизнь. Немыслимым кажется, что находились люди выживавшие среди постоянных проверок, контролей, обысков, расстрелов, пыток, но еще и умудрявшиеся помогать другим. Является ли героизм таким же отклонением от нормы, как и звериная жестокость геноцидов? Во всяком случае, сама Ирена полагала, что всего лишь действовала сообразно моральным нормам;

В 2003 году некоторые из спасенных ею детей написали совместное письмо, выдвигая ее кандидатуру на Нобелевскую премию мира. Они повторили это в 2007 году, и постепенно события начали меняться. Пресса по всему миру обратила внимание на Ирену. Хотя комитет в том году присудил премию Элу Гору за его усилия в борьбе с изменением климата, мало кто сомневался, что Ирена однажды окажется в числе лауреатов. Сама она резко отвергала все разговоры о премиях и наградах. «Герои, — говорила она, — совершают необыкновенные поступки. То, что сделала я, не было чем-то необыкновенным. Это было обычным делом». Ее всегда преследовали призраки тех, кого она не смогла спасти, ей снились лица погибших.

Да, история, рассказанная в книге Маццео не голливудский фильм, где в концовке пришитый хвост всеобщего спасения. Впрочем правдивость рассказанной в ней истории Ирены Сендер делает её ценнее любых успокоительных выдумок. Потому что настоящие лучи побеждают тьму вернее любых искусственных лампочек.

Мне регулярно приходит рассылка от КЦ "Строгино", и я невольно начинаю улыбаться. Дело в том, что КЦ - по немецки KZ (Ка-Цет) это сокращения от концентрационный лагерь - КЦ "Бухенвальд", КЦ "Дахау". Тут же КЦ - это всего лишь культурный центр. Многие знания - многие печали.

В западной цивилизации  изначально заложен баг, который рано или поздно уничтожит всю систему - право людей быть тупыми. Свобода от дважды два. Право сунуть пальцы в розетку. Право считать, что солнце вращается вокруг земли. Просвещенческая идея, которая тоже, разумеется часть западной цивилизации, постулировала гражданственность знающих. Считалось, что чем больше знаний, чем меньше суеверий и предрассудков, тем разумнее правительство такие граждане создадут. Им не нужен-де поводырь и кормчий. К сожалению, советский, и не только, левые проекты обнулили эту идею, показав, что лучше есть сопли на архаичной дедовской пашне, чем всем дружно строить светлое будущее с помпезными дворцами-метро, музеями и избами читальнями, но совершенно без свободы, а то и просто унавоживая собой идею об этих избах-читальнях, не видя их в глаза. 

В общем, сейчас маятник летит в обратную сторону - праздник непослушания. Будем совать не только пальцы в розетки, но и что покрупнее. А что? Сам черт нам не брат, и вертели мы всех этих Монтескье и Локков на этом самом покрупнее. Подрос по обе стороны океана охлос, оставленный в покое. Для капитализма он был вполне ок - руки-ноги есть, работать на Амазоне могёт, покупает в кредит айфоны - идеальный гражданин! Только вот теперь этот монстр Франкенштейна начинает топить в ручейке девочек. Черт из табакерки выпрыгнул, джин из бутылки ускользнул. Обратно его не затолкать. Когда воспитательницы вернутся, все детишки уже будут измазаны говном, подушки выпотрошены, а иные и шеи поломать успеют. Наблюдаем дальше...

Меня всегда интересовала психология подсудимых на Московских процессах. Почему они, тёртые калачи, соратники Ленина, многие из которых прошли царские тюрьмы, лепетали как нашкодившая ребятня? Наговаривали на себя, поддакивая Вышинскому, признаваясь во всех смертных грехах. И ладно бы, если бы речь шла об отдельных, слабохарактерных личностях, сломленных многолетними преследованиями, пропесочиваниями на собраниях, где их заставляли каяться, вроде Каменева и Зиновьева, но и "левые" - Пятаков, Радек и "правые" - Бухарин, Рыков и проч вели себя примерно одинаково. Ведь ясно было им, что никакой пощады им не ждать, что ждет их восемь грамм свинца в затылок по рецепту товарища Сталина. Встать и сказать - всё это балаган, постанова, мол, а судьи кто? И далее по тексту... Психология!

Артур Кёстлер как никто другой знал эту психологию. Это наверное уникальный случай, когда человек бывал практически везде, где происходили важные события второй половины двадцатого века. И в Испании с Франко он повоевал, и по СССР путешествовал, от гестапо бегал, дружил с Сартром и Камю. Убежденный коммунист, Кёстлер разъезжал с заданиями Коминтерна по всей Европе и не только, но под впечатлением от Московских процессов 1936-38 положил партбилет на стол. С началом войны писатель был интернирован.

Всего десять лет назад в архиве цюрихской библиотеки был найден немецкоязычный оригинал романа Артура Кёстлера "Солнечное затмение/", известный ранее лишь в обратном переводу с английского самого автора. Этот английский текст Кёстлеру помогла составить его тогдашняя спутница жизни Дафна Харди, а оригинал пропал на 75 лет. 

Когда-то я с восхищением прочитал замечательную повесть Фернандо Пессоа "Банкир-анархист", представляющую собой гирлянду последовательных рассуждений, аргументацию главного героя почему единственная возможность стать подлинным анархистом это стезя банкира. (Всем советую ознакомиться с этим интеллектуальным фейерверком). Кёстлер совершает нечто подобное. Он тоже ведет нас чередой бесед, рассуждений, логической лесенкой, ступенька за ступенькой к выводу о необходимости оговорить себя, признаться в контрреволюционной и террористической деятельности. В начале кажется, что Рубашов не перечеркнет весь труд своей жизни. Он прошел уже тюрьмы и заключения, он не робкого десятка и сможет в нужный момент сжать булки. Интересно, что в единственных собеседниках его по перестукиванию в тюрьме оказывается настоящий контрреволюционер, и оба вдруг испытывают нужды в условиях строгого одиночного заключения. 

С Рубашовым в лучших традициях работают два следователя - один добрый, бывший соратник Иванов, подыскивающий ключик элегантно, действующий поблажками и убеждениями и Глеткин - молодая поросль, выдвинувшаяся после первых чисток среди чекистов и не знающая никакой пощады. Подследственного лишают сна, еды, прогулок. Он теряет счет времени и в таком состоянии подходит к важнейшей очной ставке, которая должна подтвердить его участие в подготовке покушения на первое лицо...

Назвав его по имени, Кёстлер привязал бы свой роман к конкретным историческим обстоятельствам, а он как раз хотел придать ему универсальный характер философской притчи. Нечто вроде разговоров Иешуа и Пилата у Булгакова. Очень много было спекуляций, что роман вовсе не про СССР, а про нацистскую Германию и "Ночь длинных ножей", или даже про франкистскую Испанию, в тюрьме которой автору пришлось посидеть. Несмотря на то, что некоторые элементы (русские фамилии) указывают на Советский Союз конца тридцатых, это скорее внешняя канва. Рассуждения следователя Иванова могли бы принадлежать и Гарднеру в "Обезьяна приходит за своим черепом" Домбровского и даже товарищу Дутю в свидетельстве Рити Пана "Уничтожение" о зверствах "красных кхмеров";

Объективно величайшие преступники в истории, — продолжил Иванов, — это не преступники типа Нерона или Фуше, а преступники типа Ганди и Толстого. Внутренний голос Ганди сделал больше для предотвращения освобождения Индии, чем британские пушки. Продать себя за тридцать сребреников — честное дело; те, кто следует своей совести и внутреннему голосу, продает человека. История по своей природе аморальна; у истории нет совести. Пытаться управлять ею в соответствии с максимами воскресных проповедей – значит оставить всё как есть и вбить палку в колеса прогресса. Вы это знаете так же хорошо, как и я. Вы знаете, что здесь поставлено на карту,

Почему "Солнечное затмение"? Может быть потому что Кёстлер еще не утратил веру в Город-солнце? Считал, что тоталитарный вираж социализма

На повестке дня, после 10-дневного перерыва работа над докладом в Дрездене. Мне надлежит отличиться. Кто знает как повернется ситуация. Зарекомендовать себя на кафедре никогда не помешает, даже если непосредственных барышей, кроме небольшого гонорара, это и не принесет.

Поиск работы пока упирается в очевидную проблему отсутствия даты защиты. Я надеюсь получить обнадеживающие сведения на сей счет к концу месяца. Проект в Регенсбурге тоже обещал напомнить о себе в апреле. Посмотрим. Работа над их статьей развлекла и отвлекла бы меня. Список публикаций мне нужно пополнять. Жиро на низком старте, а была бы еще и статейка.

Между тем, начался летний семестр. 

В Освенцим я не поехал, а поехал в Татры. Еще проезжая их в 2012 году по пути в Ужгород со словацкой стороны восхищался их седыми вершинами. Закопане милейший городок, в который обязательно надо вернуться. Все-таки Польша не маленькая страна - из Сопота в Закопане будешь почти весь день в поезде трястись. 

Понял, что моего польского вполне хватает общаться с людьми. А когда польского слова не знаешь, можно сказать по русски и вот тогда меня понимают. А не как многие русские думают, что все в Польше просто не хотят говорить по русски. Это бред. Им также тяжело без подготовки общаться по русски, как нам по польски, но если язык немного хотя бы поучить, то уже кое-как "на перекладных" можно общаться. Я посвятил когда-то год польскому. Теперь этого вполне хватает, чтобы вести плюс-минус светские беседы. Подсел в купе мужик с огромной собакой. Разговорились. Так он вообще сначала решил, что я по польски говорю свободно. Конечно, такая халтура быстро вскрылась, но огромный плюс славянских языков, что даже когда ты не можешь хорошо говорить, то довольно быстро начинаешь более-менее понимать. Поэтому я мог с ним поддерживать беседу, понимая что он рассказывает. А рассказал он много. Мужику 60 лет, и повоевал он и в Африке , и на Балканах, что сделало его пацифистом. Не любит националистов, фанатиков всех мастей, На этой почве мы сошлись. Тогда он поговорил немного с Филиппом по-русски, будучи в восхищении от того, что тот говорит еще и по немецки. Обсудили с этим дядькой фильмы Вайды. Он мне еще других фильмов насоветовал польских. Потом подсел парнишка лет 18 с армянскими корнями. Тот говорил на сносном английском и рассказал тоже всяких историй. Например, про страшную польскую тюрьму в Катовице без окон-без дверей на хлебе и воде и как там сидел его дядя за неуплату налогов. 

Сам Краков весьма-весьма примечателен. Много древностей и красоты. В музеи из-за наплыва туристов не попасть, но даже погуляв по его оживленным улицам проникаешься атмосферой. Были в районе еврейского гетто. Там сохранилась стена. Видели снаружи фабрику Оскара Шиндлера. Видели антиукраинские граффити. Повсюду в городе слышна украинская и русская речь. Если не смотреть новости, то кажется всё гармонично. И все же поезд, на котором мы ехали, шел дальше в Пшемысль. А там граница, война... меньше 300 километров - как от нас до Эйзенаха.  

Встретил мой 39-й день рождения. За следующий год надо много успеть, а будто вчера крутил на 38-й рулетку в Висбадене с Клеманс. 

В ожидании защиты просматриваю варианты с работой - с апреля я формально свободен. Пока все варианты или не подходят по содержанию, или, как говорится, овчинка выделки не стоит. То есть жалкая оплата не оправдывает переезда к черту на рога с кучей побочных трат и усилий на устройство детей и меня самого на новом месте. Закинуто важных три удочки. Посмотрим что они принесут. Если ничего, то придется подвизаться в каком-нибудь архиве или библиотеке. Паниковать пока в любом случае рано.

В ожидании защиты подготовил один доклад, в Лейпциге целиком, а один - для семинара в Дрездене на десять процентов. Еще читаю главу из диссера коллеги. Развлекло и написание вчерашней статьи для блога и телеграмканала. Буду стараться и в будущем уделять этому время. 

Завтра начинаются пасхальные каникулы, на которых, включая мой др в понедельник, едем в Краков. Надеюсь, удастся там отдохнуть, почитать, узнать много нового. Подумываю съездить в Освенцим. Агнешку, к сожалению, в Кракове не встречу. Они не едут. А жаль! Но она рассказала мне максимум о том, как с пользой провести время в ее родном городе. 

Читаю Гюго - "Девяносто третий". Постоянно думаю о том, что у нас же тоже должен быть такой роман - Девяносто третий! Почему Быков его еще не написал?

Записался на китайский язык - последний семестр, когда я могу бесплатно ходить на языковые курсы универа. 

Снова привел себя в божескую форму и продолжаю приводить. Чувствую себя намного лучше. 

Очередная лирушная годовщина - 21 год.

- Да, батенька! Вдвойне противно — заметил мой сосед, учитель из города О. И за себя противно, и за людей вообще. С трудом усваиваешь мысль, что все это действительность, а не сон. Мутная, жуткая действительность; точно упал с небесной лазури в глубокое, топкое болото. Как все это переварить? 

Среди них я жил, как равный, как свободный, как гость. И вдруг в какие-нибудь несколько дней, все это опрокинулось к черту, все осталось где-то там, за какой-то роковой чертой., по сю сторону черты — грязная солома, грубые окрики, кругом враги, озлобленные лица — угроза расстрелом... Черт возьми, нелегко это переварить!

«Слово война еще не было произнесено…»

Еще мирным летом 1914 года немецкие санатории были полны проходящими в них курс лечения русскими путешественниками. Кто-то находился по работе в соседней тогда стране — граница между двумя империями до войны пролегала в нескольких километрах от польского города Калиш, кто-то посещал лечившихся на водах родственников и никто из примерно ста тысяч русских подданных не помышлял  даже после сараевских выстрелов о спешном отъезде из пределов Германской империи. С. Григорьева встретила весть о идущей полным ходом немецкой мобилизации в Дрездене. Вот как он описывает обстановку там: 

«Уже за несколько дней до объявления войны общественная атмосфера здесь как и повсюду в Германии  сильно сгустилась: внешний вид города как-то изменился: на улицах то и дело устраивались патриотические шествия, появилось огромное количество военных, в ресторанах и пивных распевались национальные песни: отношение к иностранцам сразу ухудшилось. В некоторых кафе изгоняли русских, если узнавали их.»

Профессора Б. Бирукова предгрозовые события конца июля застали на лечении в Бад-Хомбурге, известном центре притяжения для русских путешественников еще с середины XIX века. Ни там, ни в расположенном неподалеку Бад-Наугейме, куда киевский журналист Шварц-Бастунич приехал навестить лечившегося на этом курорте отца, никто до последнего не верил в то, что угрозы и препирательства держав выльются в военное столкновение, а главное какие мытарства это повлечет для них лично. Казалось, что как уже случалось прежде, возня на Балканах затухнет сама собой, не перерастая в общеевропейскую войну. «Под звуки вальса и шелест бальных платьев охотно верилось, что крови не прольется» — вспоминал июльские настроения среди не только русских в Германии известный тогда адвокат Н. Карабчевский. 

«Alle Russen heraus!» 

Сегодня 19 лет как умер дедушка. Тогда он мне казался, конечно, не дряхлым стариком, но все-таки уже дедом. А между тем, бабушка лишилась в его лице спутника жизни на без малого двадцать лет. Это дольше, чем многим выпадает вообще сознательной жизни. Меня он покинул на пороге взрослой жизни, маму, которой тогда было чуть-чуть больше, чем мне сейчас, на пороге золотой зрелости, которой она так нелепо распорядилась. Дедушка не заменил мне отца, но был с лихвой, с запасом лучшим дедушкой. Я о нем когда-то писал: https://www.liveinternet.ru/users/850528/post411510239/

А сегодня я получил карточку ПМЖ до 2036 года. То есть следующую буду получать, когда полтос ломиться будет. Когда я был маленьким, любил играть с золотой медалью на кумачовой ленте, которую деду подарили на 50 летний юбилей, о чем сообщала гравированная надпись. Вот так замыкается круг. 

Будучи в Париже, сходил на нашумевшую постановку "Эдмонд",  посвященную автору "Сирано де Бержерак". Если вынести за скобки легкий душок паразитирования - ведь вся пьеса построена на обыгрывании элементов предшественницы - то "Эдмонд" вещь презамечательная!  Два часа пролетели как двадцать минут. Балансирование на грани вульгарности порой, но всегда на правильной стороне. Отсылки к шедевру Ростана, который к своему стыду я открыл лишь в поезде по пути домой... А игра актеров... Я вам скажу, что в театр надо ходить в Париже. Там еще всё клокочет и пульсирует. 

Вся моя фейсбучная лента забита Тимоти Шаламе, который сказал на днях, что опера и балет никому не нужны. Все театры мира прсчитали своим долгом ответить на этот высер. Впрочем, Шаламе потирает ручки. Провокация в духе начальной школы удалась на славу.

Шалопаю Шаломею имею ответить, что судя по тому сколько стоят билеты и как тяжело попасть на нормальные постановки - про премьеры молчу, слухи о смерти оперы, на которых он решил проехаться, сильно преувеличены.

Почти десять лет не решался я подступиться к роману Фридриха Горенштейна "Место" и не только из-за внушительных размеров под тысячу страниц, но из-за незнакомого имени автора. Теперь, дочитав, наконец, роман в несколько внушительных сессий-погружений, я могу сказать, что зря так долго тянул. К концу я даже испытал давно забытое чувство, когда дочитываешь длинную книгу в агонии от надвигающегося прощания, останавливаясь поминутно, чтобы продлить последние мгновения, как тонущий хватается за осколки провалившиеся под ним льдины. 

Поначалу мне многое в мире "Места" казалось чудным. Если у Толстого была "диалектика души", то стиль Горенштейна можно назвать "микроанатомией души". Мельчайшие поползновения Я, самую молниеносную мыслишку и оценку бережно хранит в себе текст. Почему главный герой Гоша Цвибышев пошел к общежитию той или иной дорогой, почему съел свой намеченный на ужин кусок хлеба уже утром, какой расчет двигал им, когда он надевал летний пиджак в холодный день - так или почти так складывается вся первая часть романа, но оглядываясь назад, после прочтения всех четырех частей подобное внимание к деталям обретает смысл. 

Горенштейн - Достоевский двадцатого века! Его роман о тех самых русских мальчиках, которым дай вечером карту звездного неба и они вернут ее утром исправленной.  Это и "Записки" из подполья, и, конечно, "Бесы" (Щусев - Ставрогин, Цвибышев - Шатов?) и "Подросток". На новом материале. С новыми-старыми противоречиями и обновленным языком. Не недостает и своеобразного юмора, которым был так славен Федор Михайлович - и у Горенштейна в романе столько уморительно смешных ситуаций и диалогов, обрамленных серьезными казалось бы обстоятельствами. Столь же он консервативен, как и его предшественник веком ранее? Это вопрос спорный. Вообще, особенно с середины, страницы-так с 400й мне начало казаться, что "Место" - просто донос на "оттепель".  Что роман не оставляет камня на камне от всего того благородно-освежающего нагромождения наших мифов о шестидесятниках и их не пропавшем "скорбном труде". Я долго ломал голову что происходит, пока главы о Новочеркасском бунте не открыли мне глаза - тут не за Достоевским с его твердолобым отрицанием любых революционных начинаний надо смотреть, а читать "Капитанскую дочку". Пушкин - тот образец, к которому в своем стиле, который я бы окрестил теплый реализм, по видимости стремился Горенштейн. Пушкин, который больше озабочен тем, чтобы наделить своих персонажей жизнью, а не вставить им в уста пророческие речи или сделать их самих молчаливыми рупорами своих политических идей. А через Пушкина мы доходим и до Стендаля. "Место" - "Красное и черное" русской литературы. Роман о молодом человеке, который в силу исторических обстоятельств оказался вытеснит на обочину и вынужден пробивать себе дорогу всеми правдами и неправдами, играя на противоречиях современного ему общества. Так же зрима в обоих романах страсть, которая Жюльена Сореля сгубила, а Гошу Цвибышева почти не сгубила. Вторя французскому классику можно сказать, что и этот (!) роман - зеркало, которое везут вдоль дороги. Дороги-истории, которая как писал Чернышевский (вот кто карамельки-то на завтрак рассасывал!), не Невский проспект.