Одна из трогательных и поучительных граней жизни Шри Рамакришны, которая показывает полное отсутствие у него того, что мы называем «эго» или чувством собственной важности. В Дакшинешваре, который был богатым храмовым комплексом, основанным царицей Рашмони, постоянно гуляли состоятельные люди из Калькутты — «бабу» в накрахмаленных одеждах, с тростями и часами на цепочках.

 

Рамакришна же одевался предельно просто. Его дхоти часто было обернуто небрежно, верхняя часть тела оставалась обнаженной, или же он накидывал на плечо простую хлопковую салфетку (гамчху). У него не было внешних атрибутов «великого гуру» — ни тигровых шкур, ни массивных бус, ни трона. Он бродил среди цветочных клумб с детской улыбкой, иногда разговаривая сам с собой или с Матерью. Неудивительно, что многие принимали его за одного из многочисленных храмовых садовников.

 

Самая известная история повествует о богатом посетителе, который прогуливался по саду и захотел украсить себя цветком. Увидев человека в простой одежде, стоящего возле кустов, этот господин властным тоном окликнул его: — Эй, братец! А ну-ка, сорви мне вон ту красивую розу!

 

Для любого другого брахмана, а тем более для бывшего главного жреца храма Кали, такое обращение было бы несмываемым оскорблением. Но Рамакришна не испытал ни тени возмущения. Он тут же с готовностью кивнул, полез в колючие кусты, выбрал самый лучший цветок и с поклоном, как настоящий слуга, протянул его господину. — Вот, возьмите, бабу, — сказал он с сияющим лицом.

 

Богач, не удостоив его и взглядом, взял цветок и пошел дальше. Каково же было его потрясение, когда позже он зашел в комнату Рамакришны, чтобы послушать знаменитого святого, о котором говорила вся Калькутта. Он увидел того самого «садовника», сидящего на кровати в состоянии экстаза, в то время как уважаемые люди, включая Матура Бабу (зятя Рашмони и управляющего храмом), сидели у его ног и ловили каждое его слово. Гость был готов провалиться сквозь землю от стыда и начал сбивчиво извиняться. Рамакришна же лишь рассмеялся и сказал, что в этом нет никакой ошибки: «Разве я не садовник Матери? Я ухаживаю за Ее садом, и если кто-то просит цветок, моя радость — дать его».

 

Другой случай связан не с цветами, а с огнем, но суть его та же. Один важный посетитель, желая раскурить свой кальян или трубку, увидел Рамакришну и, приняв его за слугу, приказал: — Эй, ты! Принеси-ка мне уголек для раскуривания.

 

Рамакришна, не говоря ни слова, пошел на кухню или к месту, где тлел священный огонь, взял уголь и принес его господину, выполнив грязную работу, от которой его руки покрылись сажей. Когда Матур Бабу узнал об этом, он пришел в ярость и хотел выгнать невежественного гостя. Но Рамакришна остановил его, сказав с обезоруживающей простотой: «Зачем ты сердишься? Человек хотел огня, а я мог ему помочь. Разве это не служение Нараяне в форме этого человека? Гордость приличествует только невеждам, а слуга Бога должен быть готов стать слугой любого».

 

Есть и более тонкий аспект этих историй. Рамакришна действительно любил садоводство. В первые годы своей садханы он своими руками расчищал джунгли, чтобы посадить знаменитую рощу Панчавати. Он сам копал землю, сажал саженцы священных деревьев и поливал их, часто плача от любви к Богу. Позже он говорил ученикам, что духовный наставник — это действительно садовник (Мали). Он должен вскопать почву ума ученика, вырвать сорняки привязанностей, посадить семя преданности, огородить его забором от «коз и коров» (дурных влияний) и поливать водой любви, пока растение не принесет плод освобождения.

 

Так что, когда надменные посетители называли его садовником, они, сами того не ведая, произносили глубочайшую истину. Он не возражал, потому что для него не было оскорблением быть названным тем, кем он являлся по своей сути — заботливым садовником в цветнике Божественной Матери.

 

Погружаясь в сумеречный мир бенгальского тантризма XIX века, мы касаемся материй, от которых у обывателя леденеет кровь. То, что совершал Рамакришна, было вершиной айсберга, видимой частью колоссальной и тайной традиции, процветавшей в дельтах Ганги. Для тантриков той эпохи шмашан был не кладбищем, а Маха-питхой — великим алтарем, единственным местом, где завеса между мирами истончается до предела.

 

В сердце этой практики лежит Шава-садхана — ритуал с использованием трупа. Это та самая грань, которую переступают лишь «герои» (Вира). Тантрик отправлялся на шмашан в безлунную ночь (Амавасью), желательно во вторник или субботу. Найдя свежее, неповрежденное тело (предпочтительно молодого мужчины, погибшего насильственной смертью, так как в таком теле сохраняется колоссальный заряд нереализованной жизненной силы), садхака омывал его, натирали благовониями и укладывал лицом вниз.

 

Сев на спину мертвеца, как на трон, йогин начинал джапу. Цель этого ритуала ужасающа и величественна одновременно: заставить мертвую материю заговорить. В глубокой медитации садхака должен преодолеть Маха-бхайу (Великий Ужас). Считается, что в какой-то момент труп начинает подавать признаки жизни — дергаться, издавать звуки, или же перед внутренним взором тантрика возникают чудовищные видения. Если садхака испугается и соскочит, это грозит безумием или смертью. Если же он устоит, мертвец «успокаивается», и сама Богиня Шакти дарует адепту власть над жизнью и смертью. Для Рамакришны, чье эго было растворено, этот этап прошел быстро — для него мертвец был тем же Шивой, что и он сам.

 

На шмашанах использовали мантры Агхора (Ужасающие) и призывания Чамунды — аспекта Кали, иссушенной старухи с впалым животом, обитающей на погребальных кострах.

 

Вот мощная мантра, используемая именно для пробуждения энергии на шмашане. Она обращена к Кали в форме Чамунды, пожирательницы демонов страсти и гнева. 

 

ॐ ऐं ह्रीं क्लीं चामुण्डायै विच्चे स्वाहा । ॐ ग्लौं हूँ क्लीं जूं सः ज्वालय ज्वालय ज्वल ज्वल प्रज्वल प्रज्वल ऐं ह्रीं क्लीं चामुण्डायै विच्चे ज्वल हं सं लं क्षं फट् स्वाहा ॥

ওঁ ঐং হ্রীং ক্লীং চামুণ্ডায়ৈ বিচ্চে স্বাহা । ওঁ গ্লৌং হুঁ ক্লীং জূং সঃ জ্বালেয় জ্বালেয় জ্বল জ্বল প্রজ্বল প্রজ্বল ঐং হ্রীং ক্লীং চামুণ্ডায়ৈ বিচ্চে জ্বল হং সং লং ক্ষং ফট্ স্বাহা ॥

ОМ АЙМ ХРИМ КЛИМ ЧАМУНДАЙАЙ ВИЧЧЕ СВАХА ОМ ГЛАУМ ХУМ КЛИМ ДЖУМ САХ ДЖВАЛАЙА ДЖВАЛАЯ ДЖВАЛА ДЖВАЛА ПРАДЖВАЛА ПРАДЖВАЛА АЙМ ХРИМ КЛИМ ЧАМУНДАЙАЙ ВИЧЧЕ ДЖВАЛА ХАМ САМ ЛАМ КШАМ ПХАТ СВАХА

 

Разбор бидж:

 

ГЛАУМ ग्लौं Биджа Ганеши, но в тантрическом контексте — звук, устраняющий заторы в нади (энергетических каналах), «пробивающий» землю.

ДЖУМ САХ जूं सः Это Мритьюнджая-биджа, побеждающая смерть. Она

Практика медитации на местах кремации, или шмашана-садхана, занимает центральное место в тантрическом периоде жизни Шри Рамакришны. Для обывателя шмашана — это место скорби и нечистоты, окраина мира живых. Но для мистика это священный порог, где иллюзия привязанности к телу сгорает вместе с плотью, оставляя лишь обнаженную истину духа. Именно здесь обитает Мать Кали и Господь Шива, танцующие свой вечный танец разрушения и созидания.

 

Еще будучи мальчиком Гададхаром, Рамакришна выбрал для своих уединений места, которые деревенские жители обходили стороной даже днем. В Камарпукуре было два таких места: Будхуи Морал и Бутир Кхал (буквально «Канал Призраков»).

 

Бутир Кхал был местом мрачным и диким, служившим кремационной площадкой. Местные верили, что там обитают злые духи и ненасытные сущности. Но юный Гададхар, движимый недетской жаждой Истины, уходил туда по ночам. Там, среди пепла и костей, он посадил дерево бильва и часами сидел под ним.

 

С собой он часто брал горшок с простыми сладостями и жареным рисом. В темноте он звал шакалов — спутников Богини на шмашане — и кормил их из рук, видя в них проявление Шакти. Это было его первым, интуитивным шагом к Тантре: преодоление брезгливости и страха через признание божественности во всем, даже в вое ночных зверей.

 

Позже, уже в Дакшинешваре, эта практика достигла своего апогея в роще Панчавати, которая была посажена на месте старых захоронений и фактически являлась шмашаном.

 

Его племянник и слуга Хридай однажды заметил, что Рамакришна каждую ночь исчезает из своей комнаты. Охваченный тревогой и любопытством, Хридай решил выследить дядю. Он прокрался в темную чащу Панчавати и замер от ужаса. Он увидел Рамакришну сидящим в глубокой медитации. Он был совершенно наг, а его священный брахманский шнур (упавита) — символ высшей касты и чистоты — валялся в пыли рядом с одеждой.

 

Потрясенный Хридай, не смея подойти, начал бросать в него камешки, пытаясь привлечь внимание. Когда Рамакришна вышел из состояния самадхи, Хридай, дрожа, воскликнул: — Дядюшка, что ты делаешь? Как ты можешь сидеть голым, сбросив даже священный шнур? Это же безумие и грех!

 

Тогда Рамакришна ответил ему словами, которые являются квинтэссенцией пути освобождения.

 

«Что ты знаешь? Человек не может приблизиться к Матери, пока он скован восемью путами: 

 

Гхрина — ненависть, злоба, презрение. 

Ладжджа — стыд. 

Бхайя — страх. 

Шанка — сомнение. 

Джугупса — отвращение. 

Кула — привязанность к семье, клану. 

Шила — привязанность к обычаям, привычкам. 

Джати — принадлежность к касте, варне, ашраму и т.п.

 

— вот эти восемь оков (Ашта-паша). Священный шнур тоже оковы, ибо он кричит: "Я — брахман, я выше других!". Я снял их все, чтобы говорить с Матерью сердцем к сердцу. Когда я вернусь в мир людей, я снова надену их, но здесь я свободен».

 

Шмашан заставляет йогина смотреть в лицо смерти, пока она не перестанет пугать, и взаимодействовать с тем, что считается «нечистым», пока ум не осознает, что Брахман присутствует и в благовониях, и в гниющей плоти. 

Итогом этих ночных бдений для Рамакришны стало утверждение в состоянии Дивья-бхавы — божественного состояния. Он перестал видеть в шмашане место смерти. Для него оно превратилось в сияющий чертог, где Шива (Абсолют) лежит безмолвным основанием, а на его груди танцует Кали (Энергия), и смерть есть лишь переход из одной формы блаженства в другую. Он доказал, что даже через самые темные и пугающие врата можно войти в свет, если сердце наполнено любовью к Матери.

 

Рамакришна не мог совершать ритуальное, внешнее поклонение (пуджу) в определенные периоды своих духовных состояний. Это происходило не из-за отсутствия веры, а, наоборот, из-за её запредельной интенсивности, когда исчезала грань между поклоняющимся и объектом поклонения.

 

Традиционное поклонение всегда подразумевает двоих: того, кто молится, и Того, кому молятся. Человек берет цветок и с благоговением кладет его к стопам Божества, признавая тем самым дистанцию между собой и Творцом. Однако сознание Рамакришны часто покидало привычные берега разделенности и устремлялось в океан абсолютного единства, который на языке мудрецов зовется Адвайтой. В эти моменты для него исчезали границы между «я» и «Ты», между человеком и Богом.

 

Самый яркий эпизод, иллюстрирующий это состояние, произошел в священном городе Варанаси, в золотом храме Каши Вишванатх. Рамакришна вошел в святилище с намерением совершить пуджу. В его руках были листья бильвы и цветы, предназначенные для Господа Шивы. Но как только он приблизился к алтарю, привычный мир форм растворился. Его взору открылось, что каменный лингам не просто символ, а сгусток живого Сознания. В тот же миг он увидел, что из этого же сияющего Сознания состоят стены храма, мраморный пол, люди вокруг, и, что самое потрясающее, он сам.

 

Рука, занесенная для подношения, застыла в воздухе. Возник неразрешимый для обычного ума парадокс: если и алтарь, и цветок, и рука молящегося суть одно и то же неделимое Божество, то кто и кому должен поклоняться? Отделить часть Бога, чтобы предложить ее другой части Бога, казалось абсурдом. Охваченный этим переживанием всепроникающего присутствия Шивы, Рамакришна вместо того, чтобы положить цветы на камень, возложил их на собственную голову. Для стороннего наблюдателя это могло показаться безумием или святотатством, но на деле это была Атма-пуджа — поклонение Богу, пребывающему в собственном сердце, акт полного отождествления с Творцом.

 

Подобное повторялось и в его родном Дакшинешваре, в двенадцати храмах Шивы на берегу Ганги. Позже он признавался ученикам, что в такие моменты перед ним представал Вират — Вселенская форма Господа. Он видел, как Абсолют становился пьедесталом, сосудом для воды, самим поклоняющимся и самим объектом поклонения. Ритуальные действия прекращались сами собой, как затихает шум реки, впадающей в океан. То «малое я», которое обычно исполняет обряды и просит о милости, попросту исчезало, растворяясь в величии переживаемого момента.

 

Древние тантрические тексты гласят, что по-настоящему поклоняться Шиве может лишь тот, кто сам стал Шивой. Шри Рамакришна воплотил эту метафору в жизнь буквально. Его неспособность совершить внешний ритуал была не отказом от Бога, а предельной формой слияния с Ним, когда молитва превращается из действия в само бытие.

 

В далёкой бенгальской деревне, где время текло медленно, родился мальчик, которому суждено было стать одним из самых удивительных учеников Рамакришны. Его звали Рахтурам, но позже мир узнал его как Свами Адбхутананду, или Лату Махараджа.

 

С первых дней жизни судьба словно испытывала его на прочность. Он появился на свет в семье из низкой касты. Каждое утро начиналось с тяжёлого труда: нужно было помочь по хозяйству, собрать хворост, присмотреть за скотом. Школа оставалась недоступной мечтой — детям из «низких» каст путь к знаниям был закрыт. Вместо учебников Рахтурам изучал язык природы: наблюдал, как восходит солнце, как ветер колышет рисовые поля, как птицы возвращаются в гнёзда с наступлением сумерек. В этих простых вещах он рано начал ощущать присутствие чего‑то большего — той безмолвной силы, которую позже назовёт Божественным.

 

Жизнь его была полна унижений и ограничений. Малейшая оплошность — случайное прикосновение к человеку из «высшей» касты — могла обернуться изгнанием или побоями. Но в их скромном доме всегда теплилась вера. Мать шептала молитвы перед крошечным алтарём, отец рассказывал истории о святых, которые преодолевали земные ограничения. Эти рассказы стали для мальчика первым окном в мир духовности, где не было места кастовым предрассудкам.

 

Однажды, когда Рахтураму было около пятнадцати лет, судьба привела его в дом преданного последователя Рамакришны. Там он впервые услышал о странном святом из Дакшинешвара, который говорил, что Бог живёт во всех людях — независимо от касты, происхождения или положения в обществе. Эти слова пронзили юношу насквозь. Если Бог во всех, значит, и в нём тоже?

 

Собрав всю смелость, он отправился в Дакшинешвар. Увидев Рамакришну, Рахтурам не осмелился подойти близко — страх перед собственной «нечистотой» сковывал его движения. Но Рамакришна сам подозвал юношу, взял за руку и произнёс с теплотой в голосе: «Ты такой же сын Бога, как и все. Не бойся».

 

Эти слова стали для Рахтурама новым рождением. Он остался при храме в качестве слуги, выполняя самую грязную работу: мыл полы, носил воду, чистил посуду. Но теперь он делал это не из страха или нужды, а как служение. В каждом движении, в каждом вздохе он искал присутствие Божественного.

 

Рамакришна видел в Лату (как он ласково называл юношу) редкую чистоту сердца. Несмотря на неграмотность, тот обладал удивительной интуицией: мог уловить суть сложных духовных бесед, просто находясь рядом, молча слушая. Учитель часто шутил: «Лату не знает букв, но знает Бога».

 

Он учил его простым вещам: наблюдать за дыханием, видеть Божественное в каждом человеке, превращать повседневную работу в молитву. Однажды Рамакришна попросил Лату прочитать вслух «Бхагавад‑гиту». Тот, не умея читать, взял книгу, закрыл глаза и начал рассказывать её содержание слово в слово. Ученики были поражены, а Рамакришна улыбнулся: «Вот что значит истинная милость Бога».

 

Даже став учеником Рамакришны, Лату не избавился от внешнего презрения. Некоторые посетители храма отказывались есть пищу, приготовленную «неприкасаемым», а брахманы возмущались его присутствием. Но он переносил это с кротостью, повторяя слова учителя: «Если ты видишь в человеке Бога, то не важно, кто он по касте».

 

Со временем его смирение и искренность растопили сердца даже самых строгих критиков. Люди начали приходить к нему за советом, замечая, что его простые слова несут необычайную силу. Они не были украшены учёными терминами или цитатами из священных текстов — но в них жила подлинная мудрость, рождённая из опыта и любви.

 

После смерти Рамакришны в 1886 году Лату принял монашеский обет, став Свами Адбхутанандой — «Удивительным блаженством». Он не писал книг и не произносил длинных проповедей. Его учение было в поступках: он делился едой с нищими, даже если у него оставалось лишь несколько зёрен риса; выслушивал страждущих, не требуя платы; напоминал, что истинное служение — это видеть Бога в каждом лице.

 

Свами Вивекананда, оценивая его духовный путь, однажды сказал: «Адбхутананда — величайшее чудо Рамакришны. Он доказал, что святость не зависит от касты или образования».

 

Свами Адбхутананда ушёл из этого мира в 1920 году, но его пример продолжает вдохновлять. Его

В духовной практике Рамакришны переломным моментом стала Шодаши‑пуджа 1872 года, когда он поклонялся Сараде Деви. Это завершило его двенадцатилетнюю садхану: после обряда Рамакришна отказался от формальных ритуалов, символически «сдав» чётки и плоды практик к стопам Матери.

 

Но почитание Шодаши (Трипура Сундари) продолжалось прежде всего в праздновании полнолуний, значимых для тантрической традиции. Так, в Дол Пурниму (полнолуние Холи, день рождения Шри Чайтаньи) звучали киртаны, люди радостно обсыпали друг друга краской — для последователей это было продолжением божественной игры. В Коджагари Пурниму (осеннее полнолуние, ночь Лакшми) Рамакришна призывал учеников бодрствовать до рассвета: они медитировали или играли в кости, превращая ночное бдение в духовный опыт.

 

Хотя Шодаши‑пуджа более не повторялась, Рамакришна продолжал совершать Кумари‑пуджу — поклонение девственницам как земному проявлению Шодаши. Однажды в Бенаресе он увидел маленькую девочку и, впав в самадхи, стал кормить её сладостями, почитая как Мать. Позже Вивекананда возродил эту традицию в Белурматхе во время Дурга‑пуджи — она жива и сегодня, напоминая, что Божественная Мать пребывает в человеческом облике.

 

В годы обучения у Бхайрави Брахмани (1861–1863) Рамакришна освоил все 64 тантры, включая ритуалы, традиционно требующие участия женщины‑партнёра. Но он исполнял их, сохраняя сознание ребёнка, без физического соития. Для него любая женщина была проявлением Матери Шодаши. Известен случай, когда его привели в дом терпимости — вместо вожделения он узрел в женщинах Ананда‑майю (Блаженную Матерь), впал в самадхи и восклицал: «Ма! Ма!». Устыдившиеся женщины пали к его ногам — так в самых «нечистых» условиях свершилось спонтанное поклонение Богине.

 

Всякий, кто слышал об удивительнейшей жизни Рамакришны, чувствовал в своей душе, что Рамакришна был воплощением высшего идеала человечества.

 

Он появился на свет в глухом углу Бенгалии и там провёл своё раннее детство. Но в юности и в зрелом возрасте он жил близ Калькутты, столицы британской Индии, представляющей собою такой же космополитический город, как Лондон, Нью-Йорк и т.п. - центр культуры, утонченности и научного знания. И он позволял и давал возможность студентам и профессорам колледжей и университетов, светским женщинам и вообще образованным людям приходить в соприкосновение с лучезарным светом Божественной мудрости, сиявшей сквозь его полудетскую, нежную и мягкую фигуру.

 

Учёные и вообще интеллигентные люди всех классов общества со всех концов Индии стекались в то место, которое было освящено присутствием Бхагавана. Он был живым примером того духовного величия и Божественности, что проявлялись в таких великих воплощениях как Христос, Будда, Кришна, Рама, Чайтанья и другие Спасители мира. Нам известно множество скептиков и агностиков, которые никогда не верили в Христа, Будду или Кришну, как в Божественные воплощения и никогда не признавали и не принимали авторитет каких-либо писаний, но, наоборот, утверждали, что жизнеописания Христа и других Спасителей были только преувеличенными рассказами, основанными на фантазии их учеников, стремившихся возвести в Божеское достоинство своих вполне человеческих учителей. И даже такие скептики и неверующие люди, когда они сталкивались с Рамакришной и наблюдали его сверхчеловеческую жизнь, убеждались, что жизнеописание Христа, Будды, Кришны и других аватар были совершенно верны и истинны. И на тех же самых скептиков производила такое глубокое впечатление его личность, когда они видели проявление Божественных сил Рамакришны, что они распростёршись, брали прах с его ног и чувствовали, что он представляет собой живое олицетворение всех заповедей блаженства, воплощение Божества на земле и новое проявление Христа, Будды, Кришны и Чайтаньи в одной форме. Они засвидетельствовали в этом Божественном проявлении XIX века все особые качества и Божественные силы, некогда украшавшие чудесный характер каждой из этих великих личностей.

 

Не наблюдали ли мы с восхищением, когда последователи всех великих религий мира признавали в Шри Рамакришне их Божественный идеал? Не видели ли мы как квакеры и ортодоксальные христиане преклонялись и молились перед Ним, поклонялись Ему как Христу, когда Бхагаван входил в сверхсознательное общение с небесным Отцом, услышав святое имя Иисуса из Назарета? Мусульманские святые, что приходили повидаться с Ним, простирались у Его святых ног и признавали в Нём высший идеал ислама. Буддисты рассматривали Его как Самбудду, Озарённого. Последователи Чайтаньи, такие как Вайшнавчаран и другие, поклонялись Ему как второму пророку Надии, когда Бхагаван Шри Рамакришна занял алтарь, почтительно посвящённый Шри Чайтанье сотнями преданных вишнуитов, которые всегда простирались перед этим алтарём и молились их Господу Гауранге. Поклоняющиеся Кришне называли Его воплощением Кришны. Преданные Божественной Матери постигли, что Мать вселенной играет через Него; последователи Шивы провозглашали, что Бхагаван Шри Рамакришна был их живым Божеством; в то же время сикхи, преданные приверженцы гуру Нанака, считали Его своим святым учителем. Его последователи, видящие все эти силы, изумлялись Его величию и верили, что Его многогранная личность была живым примером и конечным осуществлением всех предыдущих аватар и Божественных проявлений. А истинность этого вновь и вновь проверялась и подтверждалась его делами так же, как и Его собственными словами: «Тот, Кто был Кришной, Рамой, Христом, Буддой, Чайтаньей сейчас стал Рамакришной». Бхагаван всегда осознавал эту истину и высказывал её, как своим любимым ученикам, так и всему миру.

 

Божественная личность Бхагавана на самом деле имела так же много сторон, как его великая миссия. Эта миссия заключалась в том, чтобы показать основное единство, лежащее под всем видимым разнообразием религий, и установить универсальную религию, частичным выражением которой являются все отдельные вероучения. Бхагаван провёл свою жизнь, олицетворяя свою миссию. Большую часть своей жизни он провёл, практикуя различные методы йоги. Он прошёл через все мельчайшие детали религиозного поклонения и богослужения, предписываемые вероучениями различных народов и исполняемые последователями всех религий, верований и сект мира. Он принадлежал, таким образом, одновременно ко всем религиям, вероисповеданиям и сектам мира. Его цель заключалась в том, чтобы, исполняя обряды всех

В лекции «Религия индусов» Свами Абхедананда раскрывает удивительный диалог между христианством и индуизмом — диалог, в котором не происходит отрицания, но совершается глубокое переосмысление. Автор показывает: индуист не отвергает Христа, а воспринимает Его учение сквозь призму тысячелетней традиции, где истина раскрывается не как догма, а как живой опыт единения с Абсолютом.

 

Свами Абхедананда подчёркивает, что суть учения Христа для индуиста заключена не в исторической достоверности событий, а в возможности достижения особого духовного состояния — того, что он называет «Христовым». Это состояние, по его мысли, характеризуется исчезновением двойственности восприятия, разрушением барьеров обособленного «я» и полным слиянием сознания с универсальным Духом. В нём человек перестаёт ощущать себя отделённым от Божественного и переживает непосредственное единство с Источником всего сущего.

 

Ключевой для понимания позиции автора становится цитата из Ригведы: «То, что существует, — едино; мудрые называют Его разными именами» (I, 164, 46). Она задаёт тон всему рассуждению: индуизм видит в Христе не исключительного посредника, а одного из великих учителей, указавших путь к единству с Божественным. Свами Абхедананда настаивает, что религия индусов не ограничена какой‑либо книгой или существованием конкретного лица — истина раскрывается через личный духовный опыт.

 

Автор проводит параллели между христианским пониманием «Христова состояния» и фундаментальными концепциями индуизма — мокшей (освобождением), учением об Атман‑Брахмане (тождестве индивидуальной души и Абсолюта) и гйана‑йогой (путём знания). Он обращает внимание на удивительное созвучие между словами Кришны в «Бхагавад‑гите» («Тот, кто видит Меня во всех существах и всё — во Мне, тот не отделён от Меня, и я не отделён от него», глава 6, стих 29) и словами Христа («Я в Отце, и Отец во Мне», Ин. 14:10–11).

 

Свами Абхедананда объясняет, почему индуисты не нуждаются в посреднике между человеком и Богом. В индуистской традиции утверждается возможность прямого переживания Божественного через медитацию, самоисследование и служение. Каждый человек, согласно этому взгляду, изначально обладает божественной природой, а любовь и сострадание являются естественными проявлениями пробуждённого сознания, а не следствием страха перед наказанием. Потому индуизм отвергает идею первородного греха, требующего искупления, концепцию посредничества и доктрину исключительности какого‑либо одного пути к истине.

 

Важнейший тезис автора заключается в признании многообразия путей к Божественному. Индуизм принимает различные способы духовного поиска — через любовь (бхакти), знание (гйана), действие (карма‑йога) и психофизические практики (раджа‑йога). Иисус Христос воспринимается как один из великих учителей, но не единственный. Его учение ценится за призыв к бескорыстной любви, акцент на внутренней чистоте и провозглашение равенства всех перед Божественным.

 

Свами Абхедананда использует яркую метафору, говоря, что религия индусов, «подобно небу над головой, охватывает духовную атмосферу всех народов и всех стран». Это подчёркивает универсальную природу истины, которая не принадлежит одной традиции, а пронизывает всё мироздание.

 

В завершение автор утверждает, что индуист принимает Христа как учителя, чьи слова и жизнь указывают путь к божественному, но отвергает любые попытки ограничить истину рамками одной традиции или догмы. Свами Абхедананда заключает, что религия веданты превосходит другие по древности, величию, возвышенности, философской глубине и, превыше всего, по концепции Бога — не как внекосмического Творца, а как всепроникающей, всемогущей, всеведущей и всемилостивой реальности, пребывающей внутри природы и каждого живого существа. В этом видении заключается суть диалога между Востоком и Западом — не противостояние, а взаимное обогащение на пути к высшей истине.

 

https://estudantedavedanta.net/Why_hindu_Abhedananda.pdf

 

В житиях святых, особенно в их современных пересказах, нередко сглаживают острые углы, подгоняя образ под современное западное представление о святости. Однако если погрузиться в живую ткань бенгальской жизни XIX века и традиции садху, картина обретает неожиданные оттенки.

 

Обратившись не только к каноническому «Провозвестию Рамакришны» (причём не к сокращённым переводам, а к оригиналу), но и к независимым свидетельствам — воспоминаниям современников, не входивших в ближний круг ордена, — можно разглядеть непривычную грань духовной практики: роль табака и курения в окружении Рамакришны.

 

В Бенгалии того времени кальян (хука) вовсе не считался пороком — напротив, он был естественной частью мужской социализации. Для странствующих садху курение табака (а порой и ганджи — конопли, хотя сам Рамакришна от одурманивающих веществ отказался) имело не только практический, но и глубокий символический смысл. Оно помогало переносить голод и холод в долгих странствиях, поддерживало концентрацию ума и становилось ритуалом братства: передача трубки по кругу стирала кастовые границы. Рамакришна и его ученики курили именно табак, чаще всего приготовленный со специями и патокой для кальяна.

 

Для самого Шри Рамакришны курение порой становилось своеобразным «якорем», помогавшим вернуться из глубин духовного опыта в повседневное сознание. Он нередко погружался в самадхи — состояние полного слияния с Абсолютом, из которого непросто вернуться в тело. Чтобы оставаться в миру и продолжать учить учеников, ему нужно было сохранять «маленькое желание» (авидья‑леша). В «Провозвестии» встречаются эпизоды, когда, выходя из глубокого транса, он бормотал: «Я попью воды» или «Я покурю». Это не было проявлением физической тяги — скорее сознательным цеплянием за простейшее земное желание, позволявшим уму «спуститься» с высот Брахмана к обыденному сознанию. Однажды, охваченный экстазом, он не мог найти свою трубку. Ученики протянули её, но руки не слушались. Ему пришлось собрать волю в кулак, чтобы просто взять мундштук, — и это действие «заземлило» его обратно в тело.

 

Свами Вивекананда (в миру Нарендранатх) курил с увлечением — любил и сигары, и кальян. Для него это стало не просто обычаем, но и выразительным жестом, полным социального и философского смысла. В доме его отца была особая комната для гостей с несколькими кальянами — по одному для каждой касты (брахманов, кайястха, мусульман и др.). Юный Нарен, желая проверить границы дозволенного, попробовал табак из каждой трубки. Когда отец застал его, Нарен спокойно ответил: «Я проверяю, не отвалится ли у меня нос, если я нарушу кастовый запрет». Рамакришна, узнав об этом, восхитился его свободой от предрассудков. Позже, став лидером круга учеников, Нарен превратил совместное курение одной трубки (чилума) в ритуал единства: он заставлял брахманов курить после людей низших каст, ломая их высокомерие и кастовые перегородки.

 

Ракхал (впоследствии Свами Брахмананда) считался «духовным сыном» Рамакришны. В индийской традиции сын не курит при отце — из уважения. В начале Ракхал прятал кальян, когда входил Рамакришна. Но Учитель, видя его смущение, часто сам просил: «О, ты куришь? Дай мне тоже затянуться». Так он показывал, что их связь выше мирских условностей «отцов и детей» — они едины в духе. В поздние годы, уже будучи первым президентом Миссии, Брахмананда часто курил кальян во время бесед. Ученики замечали: в клубах дыма он нередко погружался в глубокую медитацию. Для него курение стало способом скрыть высокую духовную вибрацию от тех, кто ещё не был готов её воспринять, — чтобы казаться «обычным».

 

Если выйти за рамки отредактированных пуританских версий и обратиться к мемуарам (например, к воспоминаниям Бхайрава Чандры или к ранним бенгальским изданиям записей учеников), проступают любопытные штрихи. В среде садху Варанаси и Таракешвара курение ганджи было обычной практикой — особенно у шиваитских аскетов. Рамакришна пробовал её в период тантрических садхан (под руководством Бхайрави Брахмани) как часть ритуала, но позже отказался, заявив, что «опьянение Богом» должно быть естественным, без стимуляторов. При этом он не осуждал бродячих садху за их обычай.

 

Однажды Рамакришна пришёл к известному святому, курившему ганджу. Он попросил затянуться, чтобы установить контакт, но тот отказал, сочтя

В последних главах «Провозвестия Рамакришны» (глава «Последние дни в Кассипуре») запечатлён пронзительный момент, где телесная мука Учителя — рак горла лишил его возможности глотать — встречается с безграничным духовным прозрением.

 

Ученики, среди которых был и юный Нарендра (будущий Свами Вивекананда), не в силах смотреть на страдания Рамакришны, умоляли его обратиться к Божественной Матери с просьбой об исцелении — хотя бы для того, чтобы он смог принять немного пищи. Тронутый их искренней скорбью, Учитель согласился.

 

Спустя несколько часов он подозвал учеников и рассказал о своём диалоге с Матерью:

 

«Я сказал Ей: „Мать, я так страдаю, я совсем не могу ничего проглотить из‑за этой язвы в горле. Пожалуйста, сделай так, чтобы я мог съесть хоть немного риса“.

 

Но Мать указала мне на всех вас и сказала: „Что? Ты и так ешь через все эти рты! Разве тебе этого мало?“

 

Мне стало так стыдно, что я не смог больше вымолвить ни слова».

 

Затем, глядя на сад, на деревья и цветы, на людей вокруг, Рамакришна произнёс с непреложным убеждением:

 

«Знаете, что я вижу? Я вижу, что всё стало Единым. Этот сад, деревья, цветы, люди и животные — всё это сделано как бы из воска. Это одна и та же субстанция, принявшая разные формы. Я вижу, что это Сам Бог стал всем этим.

 

Люди и звери — это лишь движущиеся каркасы, обтянутые кожей, но внутри них — Он. Это Он двигает их головами и руками. Поэтому я не могу сердиться ни на кого, даже на тех, кто причиняет мне боль. Я вижу, что это тоже Он».

 

В этих словах — не размышление, а живое видение: мир перестаёт быть множеством отдельных существ и предметов, раскрываясь как единое Божественное присутствие. Даже в разгар физической боли Рамакришна остаётся верен этому прозрению: за всякой формой — Тот, Кого он зовёт Матерью и Богом.

 

Свами Тригунатитананда (в миру — Сарада Прасанна Митра) — один из самых героических и аскетичных учеников Шри Рамакришны. Его жизнь — образец железной дисциплины и служения, а его гибель — первое и, пожалуй, самое трагическое мученичество в истории Ордена Рамакришны.

 

Прежде чем говорить о смерти, важно осмыслить, кого потерял мир. Свами Тригунатита снискал славу человека невероятного трудолюбия. Он стал первым редактором журнала «Удбодхан», отдавая работе все силы и порой проводя за ней целые сутки напролёт.

 

В 1902 году по просьбе Свами Вивекананды он отправился в Сан‑Франциско (США), чтобы заменить там заболевшего Свами Туриянанду. В Америке он возвёл первый в западном мире индуистский храм (The Old Temple), который сохранился до наших дней.

 

Свами был строгим наставником, требовавшим от учеников полной самоотдачи. Но за внешней строгостью скрывалось бесконечно любящее сердце.

 

Трагедия 27 декабря 1914 года. То было воскресное утро, спустя два дня после Рождества. В «Индуистском храме» на Вебстер‑стрит собралась паства на воскресную лекцию. Свами Тригунатита стоял за кафедрой, готовясь начать проповедь. Тема его выступления была посвящена служению и божественной любви.

 

В аудитории находился молодой человек по имени Варада (в миру — Луис; индийское имя ему дал сам Свами). Варада некогда был учеником Свами, но страдал тяжёлым психическим расстройством. В прошлом Свами много помогал ему, однако из‑за нестабильного состояния и агрессивного поведения Варады был вынужден отстранить его от занятий в близком кругу. Варада воспринял это как отвержение и затаил безумную обиду.

 

В разгар службы Варада подошёл к возвышению, где стоял Свами. В руках он держал шляпную коробку. Внезапно он зажёг фитиль и метнул коробку прямо в кафедру. Раздался оглушительный взрыв: внутри находилась самодельная бомба, начинённая динамитом и гвоздями.

 

Взрыв был такой силы, что выбил окна в здании. Комната наполнилась густым дымом, криками и хаосом. Сам Варада погиб на месте — взрыв разорвал его тело. Свами Тригунатита принял на себя основной удар, заслонив собой аудиторию. Взрывная волна отбросила его, а кафедра разлетелась в щепки.

 

Самое поразительное началось сразу после взрыва. Свами получил страшные ранения: ноги были раздроблены, тело изрешечено осколками и гвоздями, одежда дымилась. Однако, когда ученики в ужасе подбежали к нему, он оставался в полном сознании.

 

Его первыми словами, когда его выносили из разрушенного зала, стали не стоны боли и не проклятия. Он спросил: «Где Варада? Бедный парень, он не ушибся?»

 

Ученики были потрясены: человек, только что взорвавший его, по‑прежнему оставался главной заботой Свами. Когда ему сообщили, что Варада погиб, лицо Свами омрачилось глубокой скорбью.

 

Позже, уже в больнице, когда полиция и прокурор пытались получить от него показания для протокола (дело об убийстве/покушении), Свами Тригунатита категорически отказался выдвигать обвинения. Он произнёс: «Я не держу на него зла. Он был болен. Я прощаю его».

 

Свами прожил ещё две недели — дни нечеловеческих физических страданий. Врачи пытались спасти его ноги, проводили операции, извлекая осколки. Однако инфекция (гангрена) начала распространяться, и медицина того времени (ещё до открытия антибиотиков) оказалась бессильна.

 

Несмотря на адскую боль, Свами демонстрировал состояние, которое врачи называли медицинским чудом, а ученики — силой йоги. Он часто отказывался от обезболивающих, чтобы сохранять ясность сознания. Шутил с медсёстрами и утешал плачущих учеников, дежуривших у его постели. Говорил: «Тело страдает, но Я — это не тело. Мой ум спокоен».

 

Задолго до трагедии Свами Тригунатита намекал на свой скорый уход. Он нередко говорил, что его тело «слишком жёсткое» для тонких вибраций Запада и что оно неизбежно сломается.

 

В день взрыва он надел особое оранжевое одеяние и перед лекцией сказал одному из учеников загадочную фразу о том, что его работа здесь закончена.

 

Смерть 10 января 1915 года. К 9 января состояние Свами стало критическим: яд проник в кровь. Врачи сообщили, что надежды нет. Свами Тригунатита воспринял эту весть с полным

Остается фактом, что те нации, которые едят животную пищу, всегда, как правило, заметно храбрее, решительнее и интеллектуальнее. Те нации, которые употребляют животную пищу, также утверждают: только тогда, когда в индийское небо поднимается дым от жертвоприношений, когда употребляется в пищу мясо животных, приносимых в жертву, среди индусов рождаются великие религиозные гении и интеллектуальные гиганты. Со времени же вовлечения индусов в вегетарианство бабаджи среди них не родился ни один оригинально мыслящий и великий человек. Принимая во внимание эту точку зрения, употребляющие мясо в нашей стране боятся отказаться от этой привычки. В рядах общества Арья Самадж по этому вопросу возникло значительное расхождение во мнениях, и в рамках этой организации назревает конфликт - одна часть утверждает, что животная пища абсолютно необходима, другая же отрицает это, считая, что эта привычка чрезвычайно вредна и неоправданна.

 

Подобным образом продолжаются дискуссии, состоящие из взаимных нападок, порождающие взаимные обвинения, споры и стычки. После тщательного изучения всех аспектов этой проблемы, оставив в стороне присущий этому деликатному вопросу о пище фанатизм, я должен сказать, что пришел к убеждению: индусы в конечном счете правы - я имею в виду предписания индусских шастр, устанавливающие правило, согласно которому пища, так же как и многие другие вещи, должна быть разной у людей, различных по своему рождению и профессии. Этот вывод представляется вполне обоснованным. Но сегодняшние индусы не следуют своим шастрам, равно как не слушают того, чему учат их великие ачарьи.

 

Есть мясо, безусловно, варварство, и растительная пища, несомненно, чище - кто возьмется это отрицать? Но только для того человека подходит строго вегетарианская диета, чьей единственной целью в жизни является чисто духовное существование. Тот же, кто вынужден прилагать немалые усилия к тому, чтобы провести ладью своей жизни через постоянную борьбу между жизнью и смертью и всевозможные превратности судьбы, должен обязательно есть мясо. До тех пор, пока в человеческом обществе зло торжествует над добром, животная пища необходима, иначе слабый будет неизбежно сокрушен и останется под пятой сильного. Вряд ли имеет смысл приводить отдельные примеры положительного влияния вегетарианской пищи на отдельно взятого человека или группу людей - сравните одну нацию с другой и затем делайте выводы.

 

И среди вегетарианцев опять-таки нет согласия. Некоторые из них говорят, что рис, картофель, пшеница, ячмень, маис и другие содержащие крахмал продукты бесполезны. Более того, они выращены человеком и представляют собой источник всех заболеваний. Содержащая крахмал пища способствует накоплению сахара в организме и чрезвычайно вредна для здоровья. Даже лошади и коровы становятся слабыми и болезненными, если они содержатся взаперти и питаются только пшеницей и рисом; но они вновь обретают силу, если им позволяют свободно пастись на молодой траве лугов.

 

Свами Вивекананда

Восток и Запад

Пища и ее приготовление.

 

Во время своих странствий по Индии (период Паривраджака) Вивекананда много времени проводил с аскетами секты Удаси, аскетического ордена, основанного Шри Чандом, старшим сыном Гуру Нанака. Они не являются ортодоксальными сикхами-кхалса, но почитают «Гуру Грантх Сахиб» и следуют учению Нанака, сочетая его с аскезой веданты. Именно от них Вивекананда, вероятно, получил глубокое знание «Джапджи Сахиб» (священного гимна Гуру Нанака) и других текстов. Можно сказать, что он получил шикшу (наставления) и неформальное духовное посвящение в мудрость Гуру.

 

Вивекананда считал десятого Гуру сикхов, Гобинд Сингха, величайшим героем в истории Индии. Для него Гуру Гобинд Сингх был воплощением идеала, который он сам проповедовал: сочетание глубочайшей духовности (Сакши) и невероятной силы духа (Шакти).

 

Вивекананда часто со слезами на глазах повторял знаменитые строки Гуру Гобинд Сингха:

САВА ЛАКХ СЕ ЭК ЛАДАУН, ТАБХЕ ГОБИНД СИНГХ НАМ КАХАУН (Когда один сразится с сотней тысяч и победит — тогда я назовусь Гобинд Сингхом).

 

Вивекананда часто приводил в пример то, как Гуру пожертвовал всеми своими сыновьями ради защиты Дхармы, и при этом его сердце оставалось спокойным, утвержденным в Боге.

 

Когда Вивекананда вернулся из Америки, он произнес в Лахоре (тогдашней столице Пенджаба) одну из своих самых пламенных речей, полностью посвященную сикхизму (1897). Он назвал Гуру Нанака «кротким и нежным Мессией», проповедовавшим любовь. Гуру Гобинда Сингха он назвал «Львом Пенджаба» и призвал индийцев следовать его примеру мужества.

 

В узком кругу своих учеников в Белурматхе Вивекананда часто пел сикхские бхаджаны. Один из его любимых гимнов, который он часто напевал в состоянии экстаза, начинался словами: НА КИЧУ ХАМАРЕ... («Ничего моего нет здесь, о Господь, всё Твое»).

 

Он часто повторял мантру ВАХЕГУРУ и говорил о ней с величайшим почтением.

 

Существует малоизвестный факт: когда Вивекананда создавал свой монашеский орден, он вдохновлялся структурой сикхского братства. Концепция Гуру Гобинда Сингха о «Пандж Пьяре» (Пяти Любимых), которые были готовы отдать головы за Гуру, сильно повлияла на Вивекананду. Он хотел создать группу таких же самоотверженных монахов, готовых умереть ради служения человечеству.

 

Вивекананда видел в учении Гуру не отдельную религию, а героическое и социальное воплощение Веданты — религию, которая не убегает от мира, а сражается за правду со стальным мечом и мечом знания.

 

«Скажите каждому мужчине, скажите каждой женщине, каждому ребенку, скажите каждому, независимо от касты, класса, национальности, скажите — каждая душа Божественна. И пусть каждый повторяет, как молитву: Я — Великая Бессмертная Душа, Я — Он, я — Он. Призывайте каждую душу. Проснитесь, проснитесь, проснитесь. Пробудитесь от этого гипноза слабости. Никто в действительности не слаб. Душа бесконечно могуча и несокрушима. Вставайте и светите! Бога в душе вашей иного нет, кроме человека!»

 

«Нам нужна религия, формирующая человека. Нам нужно образование, формирующее человека, нам нужны теории, формирующие  человека.   Истинно,   все   что  делает   вас  слабым — физически,  интеллектуально  и  духовно — нужно  воспринимать, как яд. В этом нет жизни, это не может быть истиной. Истина — сила, Истина — чистота, Истина — знание. Истина должна укреплять, очищать, просвещать. Истина должна делать человека свободным. Отбросьте мистицизм, ослабляющий вас, и будьте сильными. Самая Великая Истина — проста, проста, как жизнь. Мой план заключается в том, чтобы создать в Индии институт молодых людей, посвятивших себя Истине, чистых, жертвенных, сильных, работающих для Индии. Людей, преданных ей, людей, деятельно любящих ее,— вот в чем  нуждается  Индия.  Сынов — сильных, чистых, верящих, искренних до конца,— вот чего жаждет она. Сотня таких людей способна совершить революцию Духа в Индии. Нет ничего в мире могущественнее чистоты, ни одно препятствие не устоит перед чистотой.  Каждый должен пройти к Богу через  чистоту и  самоотверженность,  через служение людям — и нет другого пути. Чистота и воля непобедимы». «Если хотите служить Богу — служите человеку. Какого еще Бога хотите вы найти? Зачем искать Его далеко, если Он распростерт вокруг? Оглянитесь, и содрогнется душа ваша от восторга  перед Ним, простертым  в окружающих  вас  бедных,  голодных,  обездоленных! Это Он, ваш Бог, смотрит на вас тысячами глаз ваших братьев, это Он, ваш Бог, протягивает руку к вам миллионами натруженных  рук  ваших  соотечественников.   Бог  во   всем,   все,   что окружает вас — Бог. Бог в людях, и в животных, и в каждом трепещущем лепестке, и  в каждой дрожащей  росинке.  И  прежде всего для нас Бог — в наших обездоленных соотечественниках». Эти огненные слова падали на взрыхленную почву народной души. Душа Индии вибрировала и наполнялась энергией, поднимаясь   навстречу   призыву   Вивекананды.   Индия   расправляла крылья   своей   Великой  Души   и   наполнялась   возможностями.

 

Свами Никхилананда

ВИВЕКАНАНДА

 

В Бенгалии Сарасвати Пуджа (Васант Панчами) — один из самых любимых праздников, особенно в среде учеников, студентов и людей искусства. В этот день принято поклоняться книгам, музыкальным инструментам и перьям для письма, а богиню Сарасвати почитают как воплощение знания и искусств. Шри Рамакришна и его ученики, несомненно, отмечали этот день, и с ним связано несколько глубоких историй и принципов Учителя.

 

Самая известная история, связанная с Сарасвати, произошла, когда у Рамакришны было видение Богини. Это видение кардинально отличалось от Её привычных изображений. Однажды в состоянии самадхи он увидел Богиню Сарасвати. Она предстала перед ним невероятно прекрасной, играющей на вине (струнном инструменте). Но Рамакришна заметил удивительную деталь, о которой позже рассказал ученикам: «Я увидел Сарасвати. Она была прекрасна, но у Нее не было женских половых признаков. Это показало мне, что Истинное Знание (Гйана) и Искусство абсолютно чисты; в них нет ни капли вожделения или чувственной страсти».

 

Для последователей Рамакришны этот праздник имеет двойное значение, потому что Учитель прямо отождествлял свою супругу, Шри Сараду Деви, с Богиней Сарасвати. Когда один из учеников спросил о сущности Святой Матери, Рамакришна сказал: «Она — Сарасвати. Она пришла в этот мир, чтобы дать людям знание (Гйана). У нее нет внешней красоты, как у Лакшми, или пугающей силы, как у Кали, потому что Она скрыла свою красоту, чтобы люди не желали её тела, а стремились к ее мудрости».

 

Рамакришна, хотя и утверждал, что «книжное знание» (грантха) часто становится «узлом» (грантхи), мешающим познать Бога, относился к священным текстам с величайшим благоговением. В день Сарасвати Пуджи в Бенгалии существует традиция не читать и не писать, а предлагать книги и письменные принадлежности Богине. Рамакришна соблюдал этот обычай. Он украшал цветами и сандаловой пастой «Рамаяну», «Махабхарату» и «Бхагаватам», которые хранились в его комнате.

 

Он кланялся этим книгам, говоря, что Писание (Бхагавата) и Господь (Бхагаван) — суть одно.

 

Рамакришна любил рассказывать историю в контексте этого праздника, напоминая, что внешнее поклонение бесполезно без внутреннего понимания.

 

«Один человек поклонялся Сарасвати, чтобы обрести знание. Богиня явилась ему, но он был занят тем, что раскладывал книги для ритуала. Он сказал: "Подожди, Мать, я сначала закончу церемонию". Рамакришна смеялся, рассказывая это: мы часто так заняты ритуалами (пуджей), что не замечаем само Знание, когда оно стоит прямо перед нами».

 

 

Шри Рамакришна не любил сложные, заученные санскритские формулы. Его мантры рождались спонтанно, на родном бенгальском языке, но обладали силой ведических откровений. Он использовал  краткие, но ёмкие формулы (своего рода махавакьи или великие изречения) для того, чтобы мгновенно настраивать свой ум на нужную волну. Они не являются классическими биджа-мантрами, а представляют собой квинтэссенцию его духовного опыта.

 

1. Эту фразу Рамакришна произнес 1 января 1886 года («День Кальпатару»), войдя в экстатическое состояние и благословляя собравшихся учеников. Это не просто пожелание, а передача духовной силы (шактипат).

তোমাদের চৈতন্য হোক

तोमादेर चैतन्य होक

Томаде́р Чайта́нья Хок

 «Да пробудится ваше сознание!» (или «Да обретете вы просветление!»).

 

2. Эту формулу Рамакришна повторял в начале своей садханы, сидя на берегу Ганги. Он брал в одну руку монеты (рупии), а в другую — ком земли. Повторяя эту мантру, он пытался внушить уму, что ценность денег и глины одинакова, так как ни то, ни другое не помогает познать Бога, после чего выбрасывал и то, и другое в реку.

টাকা মাটি, মাটি টাকা

टाका माटी, माटी टाका

Та́ка ма́ти, ма́ти та́ка

 «Деньги — это глина, глина — это деньги».

 

3. Однажды, выйдя из самадхи, Рамакришна произнес эту фразу, которая позже стала фундаментом учения Свами Вивекананды (служение человеку как Богу). Он отверг идею «сострадания» к людям, заменив её «служением».

যত্র জীব তত্র শিব

यत्र जीव तत्र शिव

Йа́тра джиб, та́тра Шиб (бенгальское произношение «в» как «б»)

Перевод: «Где живое существо, там Шива» (или «Каждое живое существо есть Шива»).

 

4. Рамакришна постоянно повторял это, чтобы примирить последователей Веданты (поклоняющихся безличному Брахману) и Тантры (поклоняющихся Шакти/Кали).

যিনি ব্রহ্ম তিনিই শক্তি

जिनी ब्रह्म, तिनीइ शक्ति

Джи́ни Бра́хма, ти́ни-и Ша́кти

Перевод: «Тот, кто есть Брахман, Тот же есть и Шакти». 

 

5. Рамакришна учил, что в наш век суровые аскезы невозможны, и главным подвижничеством становится правдивость.

সত্যই কলির তপস্যা

सत्यइ कलिर तपस्या

Ша́тья-и Коли́р тапо́шья (бенгальское «с» часто звучит как «ш», «a» как «о»)

 «Истина — вот аскеза Кали-юги».

 

6. Эту фразу он повторял бессчетное количество раз, отвечая на вопрос «Зачем мы здесь?».

ঈশ্বর লাভই উদ্দেশ্য

ईश्वर लाभइ उद्देश्य

И́шбор ла́бха-и удде́шо

 «Постижение Бога — единственная цель».

 

7. Эта формула примиряет три главных пути индуизма: Гьяну (путь знания), Йогу (путь медитации) и Бхакти (путь

Шри Рамакришна относился к тантрическим обрядам, особенно к ритуалу «Панчамакара» (5М), с характерной для него смесью глубокого уважения к их цели и осторожности по отношению к методам.

 

Ритуал 5М (Панчамакара) в Тантре включает использование пяти элементов, названия которых на санскрите начинаются на букву «М»:

 

Мадья (вино).

Мамса (мясо).

Матсья (рыба).

Мудра (поджаренные зерна).

Майтхуна (сексуальный союз).

 

«Вход через черный ход» Рамакришна признавал, что для некоторых душ (героического склада, вира-бхава) этот путь может быть действенным, так как он учит видеть Бога даже в самых грубых и чувственных аспектах бытия. Однако для большинства людей он считал этот путь гибельным.

 

«Это путь вхождения в дом через уборную», — говорил он. — «Зачем идти через грязь, если есть парадная дверь чистого бхакти (любви)?»

 

Он предупреждал, что удержать ум на Боге во время чувственных наслаждений (секса или опьянения) почти невозможно: «Многие пытались и пали. Это подобно танцу с горшком полным воды на голове — один неверный шаг, и всё потеряно».

 

Тем не менее, сам Рамакришна прошел этот путь до конца. В 1861 году в Дакшинешвар прибыла Бхайрави Брахмани — йогини и знаток Тантры. Она увидела в Рамакришне редчайший сосуд духовности и провела его через сложнейший курс обучения.

 

1. Сиденье из черепов (Панчамунди-асана) Для выполнения самых серьезных ритуалов Бхайрави соорудила два специальных алтаря для медитации (асаны):

 

Один под деревом бильва на севере храмового сада (считается местом пробуждения Шивы).

 

Второй в роще Панчавати. Основанием для этих сидений служили пять черепов (панчамунди): черепа шакала, змеи, собаки, обезьяны и человека. Сидя на этих страшных символах смерти в глухую ночь, Рамакришна преодолевал всякий страх и отвращение, утверждая, что всё во вселенной есть форма Матери.

 

2. Практика 64 Тантр Под руководством Бхайрави он прошел через 64 основные тантрические дисциплины. Удивительно то, что практики, на которые у обычных садхаков уходили годы, Рамакришна завершал за три дня. Ему стоило лишь начать ритуал, как он мгновенно погружался в Самадхи.

 

3. Ритуалы (5М) Самое интересное — как он справлялся с требованиями 5М, соблюдая обет полного целомудрия и отвращения к опьянению. Он перевел физические действия в духовную плоскость:

 

Вино (Мадья): Бхайрави приносила вино для вкушения. Рамакришна не мог его пить — его тело физически отторгало алкоголь. Ему было достаточно коснуться капли вина языком или просто вдохнуть его запах, чтобы мгновенно опьянеть от Божественной Любви. Он говорил: «Я пью вино радости Матери, от которого не бывает похмелья».

 

Мясо и Рыба (Мамса и Матсья): Будучи бенгальским брахманом, он мог употреблять рыбу, но в ритуале часто требовалось преодоление отвращения. Он выполнял ритуалы, предлагая эти элементы Матери, и видел в них проявление жизненной энергии, а не еду.

 

Сексуальный союз (Майтхуна): Это был самый сложный момент. Когда ритуал требовал присутствия женщины (Шакти), Бхайрави приводила в храм женщину (иногда даже из низкой касты или блудницу). Рамакришна садился перед ней и... поклонялся ей как проявлению Божественной Матери. Он говорил: «О Мать, Ты явилась передо мной в форме этой женщины». Вместо вожделения его охватывал детский восторг перед Матерью Вселенной, и он впадал в глубочайший транс. Женщина для него исчезала как объект плоти и становилась живым образом Божества.

 

Тантрическая садхана научила Рамакришну видеть, что всё свято. Он перестал делить мир на «чистое» и «нечистое». После этих практик он мог воспринимать алтарь Кали и обычную траву с одинаковым благоговением.

 

Для него Тантра стала инструментом окончательного утверждения в мысли: «Всё есть Брахман, всё есть Шакти». Но своим ученикам он советовал не играть с огнем, а обращаться к Матери с чистой любовью ребенка.

 

Среди созвездия душ, окружавших Шри Рамакришну в Дакшинешваре, одна звезда сияла светом ровным, спокойным и невероятно глубоким. Это был Ракхал Чандра Гхош, которого мир узнал как Свами Брахмананду, первого президента Обители и Миссии Рамакришны. Сам Учитель называл его своим «манаспутрой» — духовным сыном, рожденным не от плоти, а от божественной мысли.

 

Ракхал родился в 1863 году в богатой земледельческой семье недалеко от Калькутты. С детства его отличала странная для его возраста отрешенность; игры сверстников казались ему пресными, а взгляд часто обращался внутрь себя. Его отец, желая привязать сына к миру, женил его в юном возрасте на сестре другого будущего ученика Рамакришны. Но судьба имела иные планы.

 

Незадолго до появления Ракхала в Дакшинешваре Шри Рамакришне было видение. Он увидел божественного ребенка, играющего на цветке лотоса посреди Ганги, а затем этот же ребенок, сияющий и чистый, прильнул к его груди. Когда в 1881 году восемнадцатилетний Ракхал впервые ступил на храмовый двор, Учитель мгновенно узнал в нем того самого ребенка из видения.

 

Между ними возникла связь, не поддающаяся обычному описанию. Это были не просто отношения гуру и ученика, но глубочайшая, мистическая связь отца и сына. Рамакришна, обычно строгий в вопросах дисциплины, позволял Ракхалу то, что не дозволялось другим. Он кормил его из своих рук, баюкал его, как дитя, и оберегал его невероятно восприимчивый ум от малейшего дуновения мирской грубости. Учитель говорил, что ум Ракхала подобен мягкому маслу, которое легко принимает любую форму и так же легко тает от жара Божественной любви.

 

В золотые дни Дакшинешвара духовность Ракхала расцветала естественно, подобно цветку под лучами солнца. Он был постоянным спутником Нарендранатха (будущего Свами Вивекананды), составляя спокойный, интровертный контраст его бурной энергии.

 

Но после ухода Шри Рамакришны в 1886 году нежный «духовный сын» явил миру иную сторону своей натуры. Приняв монашество и имя Брахмананда (тот, чье блаженство — в Брахмане), он погрузился в пучину суровейшей аскезы. Он стал странствующим монахом, босым паломником, скитающимся по берегам Нармады, живущим подаянием и проводящим ночи в глубочайшем самадхи на ступенях гхатов Варанаси.

 

В эти годы он закалил свою душу, превратив мягкое масло своего ума в несокрушимый алмаз чистого сознания. Он мало говорил, его присутствие само по себе становилось безмолвной проповедью. Говорили, что когда он медитировал, атмосфера вокруг него становилась настолько плотной от духовных вибраций, что даже случайные прохожие чувствовали внезапный прилив покоя.

 

Когда Свами Вивекананда вернулся с Запада, чтобы основать Миссию Рамакришны, Брахмананда стал его надежнейшей опорой. Вивекананда был громогласным голосом движения, его динамической силой, Брахмананда же был его тихим центром, его якорем.

 

После преждевременной смерти Вивекананды в 1902 году бремя руководства молодым орденом легло на плечи Свами Брахмананды. Он управлял организацией  два десятилетия, до самой своей смерти в 1922 году. Его стиль руководства был уникален: он почти не отдавал прямых приказов, редко вмешивался в административные мелочи, но его интуитивная мудрость и колоссальная духовная сила направляли движение безошибочно.

 

Монахи называли его «Раджа Махарадж» не за властность, а за царственное спокойствие, с которым он встречал любые бури. Он учил, что внешняя деятельность Миссии — больницы, школы, помощь бедным — имеет смысл только тогда, когда она опирается на внутреннюю жизнь духа. Он был живым воплощением учения своего Учителя: сначала обретите Бога, а затем действуйте в мире.

 

Вся его жизнь была свидетельством того, что высочайшая духовная реализация не противоречит служению миру, а является его единственной прочной основой.

 

Его наставления всегда возвращали ученика к самому главному — к необходимости личного опыта и постоянной практике.

 

О необходимости постоянной бдительности он говорил так: «Необходимо всегда быть начеку. Майя, иллюзорная сила, хитра; она ждет малейшей бреши в нашей защите, чтобы проникнуть внутрь. Духовная жизнь — это постоянное бдение у ворот собственного ума, чтобы не впустить туда врагов: вожделение, гнев и жадность. Считать себя в безопасности до окончательной реализации — величайшее

Свами Брахмананда, которого сам Рамакришна называл своим духовным сыном и чья душа пребывала в постоянном созерцании, оставил после себя наставления, подобные чистым водам горного источника — глубокие, освежающие и прямые. Его слова редко были плодом интеллектуальных спекуляций; они были эхом его собственного прямого постижения Истины.

 

Он учил, что духовная жизнь не терпит отлагательств, говоря, что борьба за освобождение должна вестись здесь и сейчас, пока тело полно сил, а ум ясен, ибо глупо надеяться, что в старости, когда чувства притупятся и немощь одолеет плоть, человек вдруг сможет погрузиться в глубокую медитацию.

 

Размышляя о природе ума, он сравнивал его с сырой, скользкой глиной, которой невозможно придать устойчивую форму, пока она не обожжена в печи; так и человеческий ум остается ненадежным и податливым мирским впечатлениям, пока не закалится в огне истинного Знания и постоянной духовной дисциплины.

 

Говоря о взаимодействии человеческого усилия и божественного вмешательства, он использовал прекрасный образ парусника, утверждая, что ветер Божественной милости дует непрестанно, день и ночь, над головой каждого существа, но наша задача, наша единственная обязанность — поднять парус собственной души через молитву и садхану, чтобы уловить это спасительное дуновение; без личного усилия даже вездесущая милость остается невостребованной.

 

Он предостерегал от попыток исправить мир, сравнивая сансару с вьющимся волосом, который можно выпрямить лишь на мгновение, приложив усилие, но который немедленно свивается обратно, как только его отпускают; истинный путь лежит не в исправлении иллюзии, а в выходе за её пределы.

 

В конечном же счете, Свами Брахмананда указывал на безмолвие как на высшую форму красноречия в духовном опыте, напоминая притчу своего Учителя о соляной кукле, которая отправилась измерять глубину океана, но, едва коснувшись воды, растворилась в ней; так и душа, познавшая Брахмана, погружается в Него без остатка, и некому возвращаться назад, чтобы рассказать о неизмеримой глубине Того, что находится за пределами слов и мыслей.

 

В храмовом саду Дакшинешвара, где воды Ганги омывают ступени храма Богини Кали, Шри Рамакришна прожил жизнь, ставшую живым мостом между древними ритуалами и чистой любовью к Богу. Его отношение к Тантре не было сухим изучением манускриптов; это был огненный опыт, начавшийся с приходом загадочной странницы — Бхайрави Брахмани.

 

Рамакришна часто говорил, что Тантра — это «путь через черный ход». Он признавал её величие, но всегда предостерегал своих юных учеников от буквального подражания тантрикам прошлого.

 

«Тот  яд, который убивает обычного человека, в руках мудрого становится лекарством», — наставлял он. Мастер видел в Тантре метод преображения самой материи. Для него мир не был иллюзией, которую нужно отбросить; мир был телом Божественной Матери. Тантра учила его не бежать от искушений, а видеть в каждом объекте чувств — будь то аромат цветов или вкус пищи — искру Шакти, изначальной энергии.

 

Однако он сравнивал тантрическую практику с хождением по лезвию бритвы. Он часто вспоминал свою садхану  под деревом бильвы, где под руководством Бхайрави он прошел через шестьдесят четыре системы Тантры. Он достиг совершенства в каждой, но его чистота осталась нетронутой: там, где другие видели лишь ритуал, Рамакришна видел живое присутствие Матери.

 

Особое место в его жизни занимала Амавасья — ежемесячная ночь новолуния. В то время как обычные люди боялись темноты этой ночи, считая её временем злых духов, для Рамакришны она была моментом величайшего откровения.

 

В эти ночи небо над Дакшинешваром становилось черным, как кожа самой Кали. Луна исчезала, и мир погружался в первозданный мрак. Для Мастера это было символом растворения эго. Он говорил: «Когда исчезает луна ума, воцаряется солнце Сознания».

 

Каждое новолуние он проводил в глубоком бодрствовании. Когда колокола храма возвещали о начале Кали пуджи, Рамакришна входил в состояние, пограничное между мирами. Он не просто поклонялся статуе — он беседовал с Бездной, которая была для него реальнее, чем земля под ногами.

 

В ночи Амавасьи его молитвы превращались в исступленный плач ребенка, зовущего мать в темной комнате. Сохранились свидетельства его слов, обращенных к Темной Богине в такие часы:

 

«О Мать! О Кали! Ты — мрак ночи и свет дня. Люди называют эту ночь темной, но для меня она сияет Твоим присутствием. Забери мое знание и мое незнание, забери мою святость и мой грех — дай мне только чистую любовь к Твоим Лотосным Стопам.

 

Ты — Кундалини, спящая в теле земли. Пробудись в эту ночь новолуния! Мать, не прячься за покровом Твоей Майи. В эту ночь, когда нет луны, будь моей единственной путеводной звездой».

 

Тантра Рамакришны — это не магия и не поиск могущества. Это осознание того, что Вселенная — это бесконечный танец Божественной Матери. И когда наступает очередная Амавасья, те, кто помнят Учителя, знают: в этой темноте скрыт самый яркий свет, который только может познать человеческая душа.