В тот весенний день, когда полная луна заливала серебром берега Ганги, Дакшинешварский храм пробуждался в особенной радости. 1 марта 1885 года, в праздник Дол Ятра — бенгальский Холи, день рождения Шри Чайтаньи Махапрабху, — воздух был наполнен ароматом свежих листьев и предвкушением божественной игры. Шри Рамакришна, сидя на маленькой кровати в своей комнате, погрузился в глубокое самадхи. Преданные — Махимачаран, Рам Датта, Маномохан, Набаи Чайтанья, юный Нарендра и верный М. — молча сидели на полу, не отрывая глаз от его неподвижной фигуры, озарённой внутренним светом.

 

Когда божественный экстаз немного отступил, Тхакур поднялся и вышел из комнаты. Он направился к храму Радхаканта, где на подносе лежал яркий цветной порошок — абхир, символ весны и любви. С величайшей нежностью Рамакришна взял щепотку порошка и нанёс его на изображения Радхи и Шьяма, затем простёрся ниц в поклоне. Далее он поднялся по семи ступеням к святилищу Матери Кали, вошёл внутрь и предложил цветной порошок Ей. Вернувшись, он прошёл через кирпичный двор, неся с собой поднос. В своей комнате он коснулся порошком всех картин — кроме своей собственной фотографии и образа Иисуса. А затем, с улыбкой ребёнка, он вышел на веранду.

 

Там сидел Нарендра, беседуя с другими. Рамакришна нежно нанёс цветной порошок на его тело. М. тоже получил свою долю священного абхира. И наконец, Тхакур прошёл среди всех преданных, лично коснувшись каждого ярким порошком весны. Преданные в ответ склонялись к его стопам в безмолвном салюте. Так в тот день Холи превратился не в шумную игру толпы, а в тихий ритуал бхакти — любви, которая окрашивает душу в цвета преданности.

 

Днём разговоры текли легко, как речная вода. Тхакур шепотом делился с М. заботами о молодых учениках, а затем попросил Махимачарана прочитать гимны из «Маханирвана-тантры». Звуки хвалы Богу наполнили комнату. Затем Набаи Чайтанья запел киртан. И вдруг Рамакришна сам присоединился — его тело, ещё недавно неподвижное в самадхи, закружилось в танце. Преданные последовали за ним, и веранда наполнилась радостью, песнями и движением.

 

В конце, сияя от переполнявшей его любви, Тхакур сказал слова, которые навсегда остались в сердцах учеников:

 

«Пение имени Господа с любовью — вот единственное, что нужно. Всё остальное не имеет ценности. Према и бхакти — это реальность, всё прочее — нереально».

 

Так Рамакришна и его ближайшие ученики отмечали Холи в Дакшинешваре — не шумной забавой, а живым воплощением бхакти. Цвета весны становились цветами божественной любви, а сам фестиваль — напоминанием о том, что весь мир — это игра Матери, окрашенная в краски преданности. Позже, уже после ухода Тхакура, ученики в Белур Матх сохранили эту традицию: пение, танец и тихая радость, передавая дух того весеннего дня из поколения в поколение.

 

Всё это записано очевидцем — Махендранатхом Гуптой (М.) в «Шри Шри Рамакришна Катхамрите» (том 2, раздел 23).

 

Духовный путь Шри Рамакришны был подобен великой реке, вбирающей в себя все ручьи человеческого богоискательства. Изучив сокровенные тропы индуизма, он обратил свой взор к исламу, желая познать Всевышнего через эту великую традицию. Его погружение в исламскую практику не было лишь поверхностным интересом, это было тотальное и искреннее проживание чужого опыта, ставшего для него совершенно родным.

 

Чтобы понять природу этого опыта, необходимо взглянуть на тот ислам, который дышал и жил на благодатной земле Бенгалии. Бенгальский ислам издревле отличался удивительной мягкостью и мистической глубиной, будучи неразрывно связанным с суфийской традицией. Здесь строгая арабская догматика переплелась с местной культурой любви и преданности, породив феномен странствующих факиров и баулов, певцов-мистиков. В деревнях индуисты и мусульмане веками почитали одних и тех же святых пиров, молились у одних святынь и пели песни, в которых имена Рама и Рахим, Кришна и Аллах сливались в единой симфонии божественной тоски. Это был ислам сердца, ислам всепоглощающей любви к Творцу, где экстатическое состояние и поэтическое слово часто значили больше, чем сухие богословские диспуты.

 

С самого раннего детства в родной деревне Камарпукур Рамакришна был окружен этим живым, народным исламом. Он ежедневно слышал призывный голос муэдзина, разносящийся над утренними полями, видел благочестиво склоненных в молитве соседей-мусульман, встречал на пыльных дорогах нищих суфиев, чьи глаза сияли нездешним светом. Мальчик, наделенный невероятной духовной чуткостью, впитывал эту атмосферу искренней веры, не зная искусственных границ, возведенных человеческой разобщенностью. Мусульмане были для него не чужаками, а соседями по земному бытию, ищущими того же невыразимого света.

 

Когда же пришло время осознанной практики, его наставником стал Говинда Рой, человек, глубоко постигший путь суфиев. Под его руководством Рамакришна полностью преобразился. Он перестал заходить в индуистские храмы, снял одежды брахмана и облачился в мусульманское платье. Он совершал намаз, обращая лицо к Мекке, и его ум был всецело поглощен новыми мыслями. В этот период он непрестанно погружался в практику зикра, суфийского памятования Бога, где повторение имени Всевышнего очищает сердце подобно тому, как вода омывает камень.

 

 

В период, когда Рамакришна проходил тантрические духовные практики — садхану — под руководством своей наставницы Бхайрави Брахмани, с ним произошло удивительное видение. В ходе этих практик пробудилась его духовная энергия — Кундалини.

 

Медитируя под деревом бильва, Рамакришна сумел преодолеть границу обыденного сознания. Он рассказывал, что в какой-то момент тонкая прозрачная завеса, разделявшая индивидуальную душу — Дживу — и Высший Дух — Параматман, — словно прорвалась. Тогда он и постиг Божественную Мать в Её трансцендентном аспекте, узрев абсолютную первопричину Вселенной — Брахма-йони.

 

Перед его внутренним взором возникло величественное зрелище: огромный светящийся треугольник, из которого каждое мгновение непрерывно рождалось бесконечное множество вселенных. Этот образ глубоко поразил Рамакришну, но на этом видения не завершились. Вскоре ему открылось ещё одно, не менее символическое: из вод поднялась необычайно красивая беременная женщина. На глазах у Рамакришны она родила ребёнка и с величайшей нежностью прижала его к груди, начав кормить. В этом образе воплотилось «космическое лоно», которое непрерывно порождает миры и питает их, поддерживая жизнь во Вселенной.

 

Термин «Вишва йони», или Брахма-йони, занимает особое место в индуистской философии, в частности в Веданте и Тантре. Он обозначает источник творения, космическое лоно — то, из чего берёт начало всё сущее. Светящийся треугольник, явившийся Рамакришне, известен в тантрической традиции как йони-янтра: это классический символ изначальной Божественной энергии, Пракрити или Шакти. Видение раскрыло Рамакришне динамическую природу мироздания: Вселенная не была сотворена единожды и навсегда — творение представляет собой непрерывный, вечный процесс. Брахма-йони воплощает бесконечный потенциал Бога, или Божественной Матери: из Неё ежесекундно эманируют новые миры и реальности, при этом сам источник остаётся неизменным, вечно пребывая в своей полноте.

 

Сам Рамакришна не раз возвращался к этому опыту в беседах с учениками. Сохранились его слова: «Вы видели Брахма-йони [источник творения]. Во время моей садханы под деревом бел я тоже видел это. Оно рождало бесчисленные миры каждое мгновение». Эта цитата взята из фундаментального биографического труда «Шри Рамакришна и его божественная игра» (Sri Ramakrishna and His Divine Play), составленного Свами Сараданандой.

 

В биографических сводах этот эпизод описывается от третьего лица, но опирается на свидетельства самого мистика. Например, в журнале Vedanta Kesari (февраль 1953 года) и в комментариях к текстам Упанишад, которые опираются на «Шри Рамакришна Лилапрасанга» (Sri Ramakrishna The Great Master), можно прочесть: «Во время этой тантрической садханы Шри Рамакришна однажды увидел высшую причину Вселенной как огромный светящийся треугольник, который каждое мгновение давал рождение бесконечному числу вселенных».

 

То же самое существо, которое последователи монистической системы веданты (философия адвайта) называют Брахманом, или Абсолютным, йоги называют Атманом (высшим «Я»), а бхакты, или поклонники Бога, считают личным Богом со всеми Божественными атрибутами.

 

Брахман высокой касты всегда остаётся брахманом, но, когда он служит Богу, его называют священником, а когда он готовит пищу в кухне, его называют поваром.

 

Последователь монистической системы веданты (адвайта), стремящийся к реализации абсолютного Брахмана, старается выработать в себе правильное различение истинного от ложного, говоря: «не это, не это». То есть он хочет сказать, что Абсолют — не это, не то и не какой‑либо определённый объект.

 

Когда в результате долгого рассуждения такого рода сердце перестанет подчиняться желаниям и когда ум перейдёт в сверхсознательное состояние — тогда достигнута Брахма‑гйана. Человек, в действительности достигший Брахма‑гйаны, познаёт, что только абсолютный Брахман реален, а мир — нереален, и что все названия и формы подобны сновидениям.

 

Что такое Брахман — не может быть выражено на человеческом языке, и нельзя сказать, что Брахман представляет собою лицо. Такова точка зрения последователя идеалистического монизма.

 

Остающиеся верными дуализму поклонники личного Бога (бхакты), наоборот, считают все состояния реальными. В противоположность монистам они смотрят на бодрствующее состояние как на реальность и совсем не утверждают, что внешний мир подобен сну. Они говорят, что внешний мир — это слава Господа. Небо, звёзды, луна, горы, океан, люди, птицы и звери — всё это Он сотворил, и в этих творениях проявляется Его слава. Он одновременно и во всём внешнем, и во всём внутреннем. Он же пребывает в наших сердцах.

 

Наиболее учёные из бхакт говорят ещё, что Бог проявляет себя в виде двадцати четырёх категорий философии санкхья, что Он является и как индивидуальная душа, и как внешний мир. А бхакта хочет наслаждаться общением со своим Богом, а не делаться с Ним одним, не сливаться с Ним в одно. То есть его желание заключается не в том, чтобы стать сахаром, а в том, чтобы есть сахар.

 

Знаете ли вы, в чём заключаются глубочайшие внутренние мысли и чувства истинного бхакты? Он говорит: «Господи, Ты — Господин, и я — Твой слуга. Ты — моя мать, и я — Твоё дитя». Или наоборот: «Ты — моё дитя, и я — Твой отец и Твоя мать». Или таким образом: «Ты — Целое, и я — Твоя часть».

 

Бхакта, держащийся дуалистического понимания, никогда не скажет про себя: «Я — Брахман».

 

ПРОВОЗВЕСТИЕ РАМАКРИШНЫ

 

Гений Рамакришны проявился в том, что он сумел превратить сложную философию недвойственности в простую и доступную практику — такую, которую могли применять его ученики, жившие обычной мирской жизнью. Он соединил древнюю идею ума, подобного безветренному озеру, с наглядным, зримым образом — и тем самым сделал глубокую медитацию понятной и достижимой.

 

Суть этой практики, переданной учеником Рамакришны Махендранатхом Гуптой молодому Йогананде (и описанной в девятой главе «Автобиографии йогина»), — в постепенном переходе от открытого созерцания к внутренней тишине.

 

Практикующий находит спокойное место у широкого водного пространства — реки, озера или пруда — и мягко сосредотачивает взгляд на водной глади. Здесь нет места напряжённому вглядыванию: важно просто расслабленно созерцать ровную, гладкую поверхность. Неподвижность воды становится зрительным якорем для беспокойного ума, помогая ему обрести устойчивость.

 

Наблюдая, как спокойная вода без искажений отражает небо и берега, человек вспоминает наставление Рамакришны: точно так же вся Вселенная отражается в чистом озере Космического Разума. Вода перед глазами превращается в осязаемый символ невидимого — в образ абсолютной безмятежности и величия. Это момент, когда внешний пейзаж становится зеркалом внутренней истины, когда граница между наблюдаемым и наблюдающим начинает растворяться.

 

Постепенно, впитывая покой водной глади, практикующий начинает ощущать, как его сознание всё больше уподобляется этому озеру. Каждая мысль или эмоция воспринимается как мимолётная рябь на поверхности — не как повод для реакции, а как естественное движение, которое постепенно утихает само. Волнения не отвергаются и не подавляются: они просто проходят, словно ветер над озером, не нарушая глубинной тишины.

 

Со временем внутреннее пространство ума становится таким же зеркальным, прозрачным и бездонным, как водная гладь перед глазами. В этом состоянии ум перестаёт дробить реальность на части, не цепляется за образы и идеи — и потому может чисто, без искажений отражать божественное присутствие.

 

Эта медитативная техника — не сложная физическая практика, а глубокий созерцательный процесс: безмятежность природы переносится внутрь человека, преображая его сознание, даруя ему ясность и покой.

 

Ознакомиться с первоисточником можно в девятой главе «Автобиографии йогина» — эпизоде с наставлениями Махендранатха Гупты на берегу Ганги. Книга доступна по адресу: https://anandaindia.org/paramhansa-yogananda/autob...evotee-and-his-cosmic-romance/

 

В истории мы находим немало свидетельств тому, что в определенный период времени общество достигает своей зрелости, и тогда возникает острый конфликт между правящей властью и простыми людьми. Жизнь общества, его развитие и путь к цивилизованности зависят от победы или поражения в этом противоборстве.

 

Подобные изменения, революционизирующие общество, вновь и вновь происходили в Индии, только здесь они совершались во имя религии, ибо религия - это жизнь Индии, язык этой страны и символ всех движений. Чарваки, джайны, буддисты, Шанкара, Рамануджа, Кабир, Нанак, Чайтанья, Брахмо и Арья Самадж - у всех у них и им подобных религиозная волна, пенясь, грохоча, вздымаясь, прорывается на первый план, тогда как на втором плане проявляются социальные аспекты. Если все желания могут быть осуществлены с помощью произнесения неких бессмысленных заклинаний, то кто будет прилагать усилия к тому, чтобы преодолевать трудности ради их осуществления? Если эта болезнь проникает во все поры социального организма, то общество становится инертным и неспособным на действия и быстро движется к разрушению. Отсюда сокрушительный сарказм чарваков, которые верили лишь в реальность чувственного восприятия и ни во что более. Что могло бы спасти индийское общество от тяжелого бремени всевозможных ритуалистических обрядов с различного рода жертвоприношениями, которые убивают в нем все живое, кроме джайнской революции, сделавшей упор на строгой морали и философской истине? Или что могло бы без буддийской революции освободить угнетенные миллионы низших классов от насильственной тирании могущественных высших каст? Когда с течением времени буддизм пришел в упадок и его чрезвычайно чистый моральный характер уступил место столь же порочной, нечистой и аморальной практике, когда индийское общество содрогнулось под тяжестью дьявольского танца различных варварских племен, допущенных в лоно буддизма благодаря его универсальному всеобъемлющему духу равенства,- тогда Шанкара, а позднее Рамануджа появились на авансцене и приложили все усилия к тому, чтобы вернуть общество назад, к былой славе, и восстановить его былой статус. Вне всякого сомнения, если бы не появились Кабир, Нанак и Чайтанья в магометанский период и если бы в наши дни не были основаны общества Брахмо и Арья Самадж, то к настоящему времени магометане и христиане значительно превзошли бы по численности индусов в теперешней Индии.

 

Свами Вивекананда

Современная Индия

 

В июле 1900 года Париж жил в предвкушении нового века. Всемирная выставка манила посетителей техническими чудесами, а в залах Конгресса истории религий шёл разговор, которому суждено было оставить след в истории идей.

 

Там встретились двое — Свами Вивекананда и Пётр Кропоткин. Индийский монах, сделавший многое для знакомства Запада с ведантой, и русский князь‑анархист, давно живший в эмиграции. Внешне они казались воплощением разных миров: один нёс традиции Востока, другой отстаивал радикальные западные идеи социального переустройства. Но разговор быстро выявил точки соприкосновения.

 

Кропоткин рассказывал о своей концепции взаимопомощи как движущей силы эволюции — он был убеждён, что сотрудничество играет в развитии общества куда более важную роль, чем конкуренция. Вивекананда внимательно слушал и находил в этих рассуждениях отголоски веданты: учение о глубинном единстве всего сущего словно обретало новое звучание в социальной плоскости. В какой‑то момент индийский монах задумчиво произнёс: «Никакая политическая революция не будет успешной без внутренней революции». Кропоткин, обычно сдержанный в оценках религиозных взглядов, был впечатлён глубиной мысли собеседника. В Вивекананде он увидел не приверженца догм, а человека, способного мыслить широко и находить связи между, казалось бы, далёкими идеями.

 

Спустя два года эстафету приняла Маргарет Нобл, известная как Сестра Ниведита, — ирландка, ставшая ближайшей западной ученицей Вивекананды. В 1902 году она приехала в Лондон и навестила Кропоткина в его доме в районе Эйлинг. Ниведита занималась сбором средств для социальных и образовательных проектов в Индии, и встреча с русским мыслителем оказалась для неё важной. Кропоткин восхищался её энергией и целеустремлённостью, ласково называя «львицей» за непреклонную веру в право Индии на независимость.

 

Прочитав книгу Кропоткина о взаимопомощи, Ниведита записала: «Идеи Кропоткина подтверждают мою приверженность анархии». В письмах друзьям она отмечала, что Кропоткин «знает больше, чем любой другой человек, о том, что нужно Индии». Благодаря её усилиям идеи о кооперации и децентрализации начали проникать в индийское освободительное движение.

 

Эти идеи нашли отклик у многих, кто искал пути освобождения страны от колониального гнёта. Они переплелись с концепцией «практической веданты», которую продвигал Вивекананда, — стремлением воплотить духовные принципы в реальной общественной жизни. Влияние этого синтеза ощущалось в деятельности философа и революционера Ауробиндо Гхоша, а также в работе подпольной организации Anushilan Samiti, ставившей целью воспитание сознательной и физически крепкой молодёжи для борьбы за независимость.

 

Так, через личные встречи и обмен мыслями, сложился необычный союз идей: духовная традиция Востока и социально‑политический радикализм Запада соединились в новом подходе к борьбе за свободу. Он предлагал не просто смену власти, а глубинное преобразование общества — через развитие взаимопомощи, укрепление местных сообществ и внутреннюю работу человека над собой. Этот сплав мировоззрений стал одной из нитей, из которых соткалась ткань индийского антиколониального движения начала XX века.

 

Если бы история человечества писалась только по законам логики, имя этого человека никогда бы не вышло за пределы его родной бенгальской деревни. Он не написал ни одной книги, не основал ни одной философской школы, не строил ашрамов и не произносил пламенных речей с трибун. Большую часть своей жизни он провел в маленькой комнате при храме в Дакшинешваре, сидя на простой деревянной кровати. И тем не менее, именно этот человек, стал тем глубинным толчком, который пробудил спящую Индию и навсегда изменил духовный ландшафт всего мира.

 

Его жизнь, начавшаяся в феврале 1836 года, была не просто биографией — она стала грандиозной духовной лабораторией. В эпоху, когда мир начал стремительно делиться на враждующие религии, секты и научные лагеря, Рамакришна бросил вызов самому времени. Он не стал изучать священные тексты, он решил прожить их.

 

Его личные достижения не измеряются титулами. Он прошел путь до конца, шаг за шагом исследуя каждую тропу, ведущую к Божественному. Познав экстаз всепоглощающей преданности Богине Кали, он не остановился. Под руководством сурового аскета Тотапури он погрузился в бездну Адвайта-веданты, растворив свое «я» в безличном Брахмане и достигнув Нирвикальпа-самадхи — состояния, в котором исчезает сама иллюзия двойственности. Затем, движимый невероятной жаждой истины, он встал на путь ислама, молясь как мусульманин, а позже погрузился в созерцание Христа, чье видение слилось с его собственным существом.

 

Он вышел из этого титанического внутреннего пламени с истиной, которая стала спасательным кругом для растерянного человечества: «Сколько религий — столько и путей». Он доказал на собственном опыте, что Бог един, а воды океана Истины не меняют вкуса от того, из какого кувшина их пьют.

 

В те годы Индия, задыхающаяся под гнетом британского владычества, стремительно теряла свою душу. Образованная молодежь Калькутты, ослепленная западным рационализмом, стыдилась своих корней, считая древнюю мудрость Вед пережитком невежественного прошлого. Индийское Возрождение, которое мы знаем сегодня, родилось не в кабинетах политиков. Оно началось там, в Дакшинешваре.

 

Самые блестящие умы того времени — лидеры Брахмо Самадж, писатели, философы, такие как Кешаб Чандра Сен и Видьясагар, — приходили к этому «необразованному» жрецу и замирали в потрясении. В его присутствии рушились карточные домики их интеллектуального высокомерия. Рамакришна не спорил с ними. Он говорил простыми притчами, смеялся, плакал, впадал в божественный экстаз, и сама его жизнь была неопровержимым доказательством того, что древние риши Индии не лгали. Он вернул индийцам веру в собственное духовное величие. Он стал безмолвным оком тайфуна, пробудившим национальное самосознание.

 

Но Провидению было угодно, чтобы свет из Дакшинешвара пролился дальше берегов Ганги. Для этого Рамакришне нужен был голос, способный прогреметь над всем миром. И он нашел его в лице непокорного, блестящего студента Нарендранатха Датты — будущего Свами Вивекананды. Отношения Учителя и Ученика стали переплавкой стали в сверкающий клинок. Рамакришна передал Вивекананде всё, что имел, вложив свой дух в этого молодого льва, и отправил его в мир с одним посланием: служить человеку значит служить самому Богу.

 

Когда в 1893 году на Всемирном парламенте религий в Чикаго Вивекананда произнес свои исторические слова, покорившие Запад, мало кто знал, что за его величественной фигурой стоит крошечный, хрупкий святой из Бенгалии. Рост духовности на Западе, открытие йоги, веданты и концепции вселенской терпимости — все это семена, брошенные рукой Вивекананды, но выращенные в сердце Рамакришны.

 

Сегодня, в день его рождения (Джаянти), мир приносит к его стопам дань глубочайшей благодарности. Он был Парамахамсой — Великим Лебедем мистической традиции, способным отделить истину от иллюзии. Его жизнь — это напоминание нам, живущим в эпоху суеты и тревог, о том, что чистота сердца сильнее любого интеллекта, а искренняя любовь к Истине способна разорвать любые оковы.

 

Его наследие не в храмах. Оно в каждой душе, которая, закрыв глаза, обращается к Свету, забыв о названиях, догмах и границах.

 

Эта история переносит нас в тихую бенгальскую деревню Камарпукур, затерянную среди пальм и рисовых полей. Рождение человека, которому предстояло перевернуть духовный мир Индии, не сопровождалось ни громом литавр, ни царскими почестями. Оно свершилось в обстановке столь же смиренной, сколь и мистической — словно само Провидение с первых минут жизни возложило на этого ребёнка печать необычайного предназначения.

 

Зима 1836 года подходила к концу. Предрассветный сумрак 18 февраля окутал хижину бедного, но  уважаемого брахмана Кхудирама Чаттопадхьяя и его жены Чандрамани. За несколько месяцев до этого оба супруга видели вещие сны. Кхудираму в святом городе Гая явился сам Господь Вишну, пообещав родиться в их доме. А Чандрамани однажды стояла перед деревенским храмом Шивы, когда от божественного изваяния отделился луч ослепительного света и вошёл в её лоно, лишив женщину чувств. Супруги знали: они ждут необычное дитя.

 

В Индии того времени для рожениц отводили отдельное, зачастую самое простое хозяйственное помещение. Для Чандрамани таким местом стала скромная пристройка — сарайчик с земляным полом, где стояла дхенка — массивный деревянный механизм  для очистки риса. Рядом находился небольшой очаг: в нём кипятили рис перед обработкой.

 

Именно здесь, в тусклом свете единственной масляной лампады, под тихое дыхание спящей деревни, на свет появился мальчик. Роды принимала Дхани — местная женщина из низкой касты кузнецов и близкая подруга семьи. Всё прошло на удивление легко. Младенец не издал громкого крика; с первых мгновений в сарае воцарилась невероятная, почти осязаемая тишина.

 

Дхани, убедившись, что ребёнок здоров, заботливо положила его на тряпичную подстилку рядом с остывающим очагом, а сама поспешила помочь обессиленной Чандрамани. Прошло всего несколько мгновений. Закончив хлопоты вокруг матери, Дхани обернулась, чтобы запеленать новорождённого.

 

Её сердце оборвалось: на подстилке никого не было.

 

В крошечном, слабо освещённом сарае ребёнок исчез. Паника охватила женщину. Она бросилась искать младенца в полутьме — шарила руками по земляному полу, заглядывала в углы. Как мог только что родившийся малыш пропасть за пару минут?

 

Вдруг её взгляд упал на деревянную станину дхенки. Там, в самом низу, прямо в яме для золы под её тяжёлым механизмом, она заметила слабое движение.

 

Младенец непостижимым образом скатился с подстилки и угодил прямо в углубление, полное мягкого белого пепла. Дхани с замиранием сердца бросилась к нему, ожидая услышать плач или увидеть ожоги. Но то, что предстало её глазам, заставило женщину застыть в немом изумлении.

 

Ребёнок лежал абсолютно спокойно. Он не плакал и не выказывал ни малейшего испуга. Весь, с ног до головы, он был покрыт мягкой белой золой. В неверном свете масляного светильника этот крошечный, измазанный пеплом мальчик был поразительно похож на самого Господа Шиву — великого аскета, чьё тело, согласно преданиям, покрыто священным пеплом погребальных костров. Он лежал молча; его крошечное лицо было умиротворённым, а тело словно светилось сквозь серую пыль.

 

Дхани осторожно подняла ребёнка на руки, отряхнула его — смеясь и плача одновременно — и показала матери.

 

В память о вещем сне Кхудирама мальчика назвали Гададхаром — одним из имён Вишну. Но то первое мгновение его жизни под тяжёлым деревенским механизмом, в золе простого очага, стало пророческим. Вся его последующая жизнь будет такой же: бесконечно далёкой от роскоши и озаренной абсолютным, неземным покоем. В нём мирские умы увидят лишь сумасшествие, а искатели истины — самого Бога.

 

История любви Гададхара — будущего Шри Рамакришны — и Богини Кали написана не чернилами, а слезами, кровью и чистым светом. Это не просто хроника религиозного служения, а великая драма человеческого духа, который искал не догм, а живого, обжигающего соприкосновения с Божеством.

 

Всё началось в храме Дакшинешвара. Священные воды Ганги мерно омывали каменные ступени, а в полумраке главного святилища возвышалась статуя Кали‑Бхаватарини, Спасительницы Мира. Высеченная из чёрного базальта и увенчанная тяжёлым золотом, она стояла на груди беломраморного Шивы. Для тысяч паломников это был лишь величественный идол. Но для юного жреца Богиня стала живым пульсом мироздания. С того мгновения, как он принял на себя храмовые обязанности, в его груди разгорелся пожар, не поддававшийся земному утешению. Ему было мало покорно возлагать гирлянды из красного гибискуса к холодным каменным стопам — он жаждал услышать Её дыхание.

 

Шли месяцы, и благочестивое служение обернулось для него невыносимой, иссушающей тоской. Любовь к Матери поглотила сон, чувство голода и сам рассудок. Вечерами, когда солнце тяжело опускалось за Гангу, а в сгущающихся сумерках раздавался протяжный, печальный зов храмовых раковин и гул колоколов, Гададхар больше не мог сдерживать рыданий. Он падал на землю, в исступлении тёрся лицом о речной песок, стирая его в кровь, и кричал так, что у случайных свидетелей сжималось сердце: «Мать! Прошёл ещё один день, а Ты так и не явилась мне! Неужели Ты — лишь мёртвый камень?»

 

В глазах обывателей юноша стремительно погружался в пучину безумия. Но то было дивья‑унмада — священное помешательство души, не мыслящей своего существования вдали от Источника.

 

Развязка этой агонии наступила внезапно, когда отчаяние достигло предела. В один из дней, измученный и опустошённый, Гададхар стоял в святилище. Жизнь без Её ответа казалась ему немыслимой пыткой. Вдруг его потухший взгляд упал на тяжёлый жертвенный меч, висевший на стене храма. Вспышка непреклонной решимости пронзила его: если он не может познать Мать, эта жизнь должна оборваться прямо сейчас. Он с криком бросился к мечу, но едва его пальцы сомкнулись на эфесе, земной мир рухнул.

 

Позже сам Рамакришна так описывал это потрясение: стены храма, двери, каменная статуя — всё растворилось, исчезло, словно смытое незримой волной. Вместо привычной реальности перед ним разверзся безграничный, сияющий Океан Духа. Куда бы он ни устремил взор, на него надвигались колоссальные, ослепительные волны чистого света. Они неслись с оглушительным гулом, чтобы поглотить его. В следующее мгновение сияющий океан накрыл его с головой, и юноша потерял сознание, без остатка растворившись во всеобъемлющем присутствии Той, которую так отчаянно искал.

 

Когда он наконец очнулся, из его груди вырвался лишь тихий, благоговейный стон: «Мать…»

 

С этого дня всё изменилось. Мучительная тоска сменилась глубокой, непрерывной и поразительно интимной связью. Формальные ритуалы осыпались за ненадобностью, как сухая листва. Люди с изумлением, а порой и со страхом, наблюдали за тем, как жрец общается со своей Богиней. Он мог отломить кусок предложенной пищи, отведать его сам, а затем поднести к губам базальтовой статуи с ласковыми словами: «Ешь, Матушка, это так вкусно!» Он брал священные цветы и украшал ими не алтарь, а собственную голову, чувствуя, что между ним и Божеством больше не существует преград.

 

Ночами он наотрез отказывался уходить в свою комнату и засыпал прямо на холодном каменном полу святилища — безмятежно, как маленький ребёнок, свернувшийся у ног родной матери. Для Рамакришны грозная Кали навсегда перестала быть пугающим символом смерти. В Её космическом танце он видел трепет самой жизни, а за ожерельем из черепов — бесконечную, бездонную нежность.

 

Эта любовь, преодолевшая холод мрамора и безмолвие базальта, стала тем чистым источником, который вскоре напоит умы и сердца искателей со всего света.

 

Это история о том раннем утре жизни Гададхара Чаттопадхьяя, которого мир позже узнает как Шри Рамакришну Парамахамсу. Это история о первом публичном проблеске того божественного огня, который вскоре охватит всю его жизнь.

 

Событие произошло в его родной деревне Камарпукур, когда Гададхару было около шести или семи лет. Была ночь Шиваратри — великая ночь Господа Шивы, время, когда воздух в индийских деревнях вибрирует от песнопений, барабанного боя и священного ожидания.

 

Маленький Гадай (так ласково звали его родные) был необычным ребенком. Он был всеобщим любимцем — артистичным, с удивительной памятью на песни и сказания, и с душой, которая, казалось, всегда была приоткрыта в иные миры. Он любил играть, лепить фигурки богов и часами слушать странствующих монахов.

 

В ту ночь в доме соседней семьи Лаха должно было состояться театральное представление — «ятра». Темой, конечно же, была жизнь Шивы. Вся деревня собралась в большом дворе под открытым небом. Волнение нарастало, актеры готовились за импровизированными кулисами.

 

И тут случилась беда. Актер, который должен был играть главную роль — роль самого Господа Шивы, — внезапно заболел. У него поднялся сильный жар, и он не мог выйти на сцену. Организаторы были в панике: представление оказалось под угрозой срыва в такой священный день.

 

Взоры обратились на маленького Гададхара. Все знали, что он прекрасно поет и помнит наизусть многие реплики. К тому же, его красивое лицо и большие, глубокие глаза идеально подходили для роли юного аскета. Мальчика уговорили заменить заболевшего актера.

 

Гададхара отвели за кулисы. Его маленькое тело начали готовить к роли Великого Бога. Его длинные волосы скрутили в подобие «джата» (спутанных локонов аскета), тело натерли священным пеплом. На шею надели гирлянду из рудракши, а в руки дали маленький трезубец.

 

Но пока взрослые были заняты внешними атрибутами, внутри ребенка происходило нечто непостижимое. С каждым нанесенным мазком пепла, с каждым прикосновением священных четок Гададхар все меньше становился деревенским мальчиком и все больше погружался в ту реальность, которую должен был изображать. Его живое воображение и врожденная духовная восприимчивость начали стирать грань между игрой и реальностью.

 

Как пишет его биограф Свами Сарадананда, это не было просто актерской игрой:

 

«Будучи по природе склонным к духовным переживаниям, мальчик, когда его начали гримировать и одевать, стал постепенно погружаться в созерцание Шивы. Чем больше его украшали различными атрибутами Господа, тем сильнее его ум сосредоточивался на Нем».

 

(Свами Сарадананда, «Шри Рамакришна, Великий Учитель»)

 

Наконец, настал момент выхода. Занавес раздвинулся. Под звуки барабанов и приветственные возгласы зрителей на сцену медленно вышел маленький Шива.

 

Он должен был произнести свои реплики, начать игру. Но Гададхар молчал. Он дошел до центра сцены и остановился.

 

То, что увидели жители Камарпукура в тот момент, заставило их замереть. Взгляд мальчика был устремлен не на зрителей, а куда-то сквозь них, в бесконечность. Его глаза не моргали. На губах застыла неземная, блаженная улыбка, а по напудренным пеплом щекам непрерывным потоком катились слезы.

 

Его тело стало неподвижным, словно изваяние в храме. Он больше не играл Шиву. В своем сознании он стал Шивой. Его маленькое «я» растворилось в океане божественного сознания, которое индусы называют самадхи или бхава-авеша.

 

Толпа, ожидавшая развлечения, была потрясена. Шум сменился благоговейной тишиной. Люди поняли, что перед ними происходит нечто священное. Многие начали складывать руки в молитвенном жесте.

 

Спектакль пришлось остановить. Мальчик не реагировал на внешние призывы. Он пребывал в мире, недоступном для остальных. Это состояние продолжалось довольно долго, вызывая одновременно и восторг, и тревогу у его родителей. Лишь спустя значительное время, после того как его имя многократно прокричали ему в ухо и окропили водой, Гададхар начал медленно возвращаться в обычное сознание.

 

В ту ночь жители деревни расходились по домам в глубоком раздумье. Они пришли посмотреть на игру актеров, а стали

Ниведита неоднократно подчёркивает, что для Вивекананды его Учитель был не просто наставником, но подлинным воплощением Шивы. В главе VIII («Amarnath») книги «The Master as I Saw Him» она фиксирует поразительное отождествление: «The Swami, it must be remembered, had seen Shiva in the Master. For him, the Master was Shiva; and Shiva was the Master» («Следует помнить, что Свами видел Шиву в Учителе. Для него Учитель был Шивой, а Шива был Учителем»). Эта фраза обнажает не метафору, но живое переживание — для Вивекананды граница между божественным принципом и личностью Учителя исчезла.

 

В «Notes of Some Wanderings…» (глава «The Shrine of Amarnath» ) Ниведита уточняет: «The Swami’s own identification of Sri Ramakrishna with Shiva was already complete, and the moment was come that had been foretold by his Master, when he should realize who and what he was» («Отождествление Свами Шри Рамакришны с Шивой было к тому времени уже полным, и настал момент, предсказанный его Учителем, — время, когда он должен был осознать, кто он и что он есть»). Здесь звучит мотив свершившегося откровения: перед нами не философская конструкция, но результат внутреннего прозрения.

 

Кульминацией этого пути стало паломничество в пещеру Амарнатх. В записях Ниведиты сохранился лаконичный, но пронзительный свидетельство самого Вивекананды: «I thought the ice‑lingam was Shiva Himself» («Я видел, что ледяной лингам был самим Шивой»). Для него ледяной столп перестал быть символом — он превратился в зримое присутствие Божества.

 

Развёрнутое описание этого переживания мы находим в «The Master as I Saw Him»: «To him, the heavens had opened. He had touched the feet of Shiva. In that ice‑lingam, he had seen Shiva made visible before him… and in his eyes, the two [Ramakrishna and Shiva] had become one and the same essence» («Для него небеса разверзлись. Он коснулся стоп Шивы. В этом ледяном лингаме он увидел Шиву, представшего перед ним видимым… и в его глазах эти двое [Рамакришна и Шива] стали одной и той же сущностью»). Здесь сливаются три плана: сакральное пространство пещеры, материальная форма лингама и внутренняя реальность Учителя — всё превращается в единое откровение.

 

Дополняет картину свидетельство из «Notes of Some Wanderings», где Ниведита передаёт состояние Свамиджи после посещения святыни: «He had received the grace of Amarnath… He said afterwards that he had received from Shiva the gift of Amar (immortality)… He felt that he had found the Great God, and in Him, the very heart of his Master» («Он получил милость Амарнатха… Позже он говорил, что получил от Шивы дар Амара (бессмертия)… Он чувствовал, что обрёл Великого Бога, а в Нём — само сердце своего Учителя»). Это не мистическая аллегория, но личный опыт: через встречу с Шивой в пещере Вивекананда обрёл осознание неразрывной связи между божественным началом и сущностью своего Учителя.

 

Таким образом, тексты Ниведиты раскрывают целостную картину: для Вивекананды Шри Рамакришна был земным воплощением принципа Шивы, а паломничество в Амарнатх стало точкой синтеза, где внешнее богопочитание, внутренний образ Учителя и собственное «я» слились в единую божественную реальность.

 

1.

Я поклоняюсь Тебе — зримому воплощению Великого Бога (Махешвары),

Сияющему подобно ослепительному Солнцу.

Ты — Избранный идеал, почитаемый и богами, и людьми.

Ты — сама плоть Вед, отвергнувший порочные оковы «женщины и золота»*.

2.

О Лев, сияющий светом миллионов солнечных лучей! О, чудо!

Облаченный лишь в набедренную повязку аскета.

Твой громогласный рык «Бесстрашие! Бесстрашие!» (Абхих! Абхих!)

Сотрясает все стороны света, подобно неистовому танцу Тандава.

3.

Один Твой милостивый взгляд дарует и земное счастье, и полное Освобождение,

Ты искусен в уничтожении тяжкого бремени грехов.

Увенчанного полумесяцем (как сам Господь Шива), почитаемого чистыми душами, —

Здесь я восхваляю Гуру Вивекананду.

 

*«Женщина и золото» (КАМИНИ-КАНЧАНА) — частое выражение Шри Рамакришны, обозначающее узы вожделения и алчности.

 

МУ́РТА-МАХЕШВАРАМ УДЖДЖВА́ЛА-БХА́СКАРАМ

И́ШТАМ АМА́РА-НА́РА-ВА́НДЬЯМ

ВА́НДЕ ВЕ́ДА-ТА́НУМ УДЖДЖХИ́ТА-ГА́РХИТА

КА́НЧАНА-КА́МИНИ-БА́НДХАМ. (1)

 

КО́ТИ-БХА́НУ-КА́РА-ДИ́ПТА-СИ́МХАМ АХО́

КА́ТИ-ТА́ТА-КАУПИ́НА-ВА́НТАМ

АБХИ́Р-АБХИ́Р-ХУНКА́РА-НА́ДИТА

ДИ́НГ-МУ́КХА-ПРАЧА́НДА-ТА́НДАВА-НРИ́ТЬЯМ. (2)

 

БХУ́КТИ-МУ́КТИ-КРИПА́-КАТА́КША-ПРЕ́КШАНАМ

А́ГХА-ДА́ЛА-ВИДА́ЛАНА-ДА́КШАМ

БА́ЛА-ЧА́НДРА-ДХА́РАМ И́НДУ-ВА́НДЬЯМ ИХА́

НА́УМИ ГУ́РУ-ВИВЕКА́НАНДАМ. (3)

 

मूर्त-महेश्वरमुज्ज्वल-भास्करमिष्टममर-नर-वन्द्यम्‌।

 

वन्दे वेद-तनुमुज्झित-गर्हित-काञ्चन-कामिनी-बन्धम्‌॥१

 

कोटि-भानुकर-दीप्त-सिंहमहो कटि-तट-कौपिनवन्तम्‌।

 

अभीरभीर्हुङ्कार-नादित-दिङ्मुख-प्रचण्ड-ताण्डव-नृत्यम्‌॥२

 

भुक्ति-मुक्ति-कृपा-कटाक्ष-प्रेक्षणमघ-दल-विदलन-दक्षम्‌।

 

बाल-चन्द्र-धरमिन्दु-वन्द्यमिह नौमि गुरु-विवेकानन्दम्‌॥३

 

 

автор: Шарат Чандра Чакрабарти

 

29 июля 1898 года

С этого времени мы видели Свами Вивекананду крайне редко. Охваченный священным трепетом паломничества, он жил, вкушая пищу лишь раз в день, и сторонился любого общества, кроме садху. Лишь изредка он заходил в наш лагерь, перебирая четки. В тот вечер двое из нас отправились на прогулку в Баван — место, напоминавшее деревенскую ярмарку, но с религиозным духом, средоточием которой были священные источники. Позже нам с Дхира Матой удалось приблизиться к палатке садху и послушать толпу обнаженных аскетов, говоривших на хинди и осаждавших Свами вопросами.

 

В четверг мы достигли Пахалгама и разбили лагерь в низовье долины. Мы узнали, что Свами столкнулся со строгим сопротивлением по поводу нашего допуска к святыне. Однако его поддержали нагие садху, один из которых заметил: «Истинно, Свамиджи, ты обладаешь силой, но тебе не подобает выставлять ее напоказ!» Он смиренно принял этот укор. Тем не менее, в тот же день он повел свою духовную дочь по лагерю за благословениями, что на деле означало раздачу милостыни. Возможно, потому что его сочли богатым или признали его духовную мощь, на следующий день наши палатки перенесли на прекрасный холм во главе лагеря...

 

30 июля 1898 года

...Как прекрасен был путь до следующей стоянки, Чанданвари! Мы разбили лагерь на самом краю ущелья. Весь день лил дождь, и Свами навестил меня лишь для краткой пятиминутной беседы. Однако я постоянно ощущала трогательную заботу слуг и других паломников...

 

Неподалеку от Чанданвари Свами настоял, чтобы свой первый ледник я преодолела пешком, заботливо указывая на все важные детали. За этим последовал тяжелый подъем на несколько тысяч футов. Затем — долгий переход по узкой тропе, вьющейся вокруг горы за горой, и, наконец, еще один крутой подъем. Вершина первой горы была сплошь усеяна эдельвейсами. Дорога пролегала в пятистах футах над озером Шешнаг с его угрюмыми темными водами, и в конце концов мы разбили лагерь в холодном, сыром месте среди снежных пиков, на высоте 18 000 футов. 

 

Ели остались далеко внизу, и весь день и вечер носильщикам приходилось бродить по окрестностям в поисках можжевельника для костра. Палатки тахсилдара, Свами и моя стояли рядом; вечером перед ними развели большой огонь, но он горел плохо, а всего в нескольких футах ниже начинался ледник. После того как лагерь был установлен, я больше не видела Свами.

 

Переход до Панджтарни — «места пяти потоков» — был не таким долгим. К тому же, это место располагалось ниже Шешнага, и холод здесь был сухим и бодрящим. Перед лагерем простиралось широкое сухое русло реки, усыпанное гравием, через которое бежали пять ручьев. Паломник обязан совершить омовение в каждом из них, переходя от потока к потоку в мокрой одежде. Умудрившись остаться совершенно незамеченным, Свами исполнил все правила до последней буквы...

 

На этих высотах мы часто оказывались в кольце величественных снежных вершин — тех безмолвных гигантов, что когда-то внушили индуистскому уму образ Бога, чье тело покрыто священным пеплом.

 

2 августа 1898 года

Во вторник, 2 августа, настал великий день Амарнатха. Первые группы паломников, должно быть, покинули лагерь еще в два часа ночи! Мы же вышли при свете полной луны. Солнце взошло, когда мы спускались по узкой долине. Эта часть пути была небезопасной, но настоящая опасность началась, когда мы оставили наши паланкины и начали восхождение... Достигнув, наконец, подножия дальнего склона, мы были вынуждены милю за милей брести по леднику к самой пещере...

 

Свами, изнуренный постом и переходом, к этому времени отстал... Наконец он пришел и, велев мне идти вперед, отправился совершить омовение. Полчаса спустя он вошел в пещеру. С улыбкой он преклонил колени сначала в одном конце пещеры, затем в другом. Место было грандиозным, способным вместить целый собор. И великий ледяной Шива в своей нише, скрытой в глубокой тени, казалось, восседал на собственном троне. Прошло несколько минут, прежде чем он повернулся, чтобы покинуть пещеру.

 

Для него в тот миг разверзлись небеса. Он коснулся стоп Шивы. Позже он признался, что ему пришлось собрать всю волю, чтобы не потерять сознание от нахлынувших чувств. Физическое истощение его было так велико, что врач впоследствии сказал: его сердце должно было остановиться, но вместо этого оно навсегда осталось большим. Близки к исполнению стали слова его Учителя: «Когда он осознает, кто он и что он есть,

Это происходило в 1920 году, в доме «Удбодхан» в Калькутте. Стены этого дома, ставшие свидетелями бесчисленных молитв и служения, теперь хранили тишину, наполненную тревожным ожиданием. Здоровье Шри Сарады Деви, Святой Матери, угасало, подобно пламени лампады, в которой заканчивается масло, но свет ее духа становился лишь ярче, пронзая физическую немощь.

 

Приближалось Махашиваратри — Великая Ночь Шивы. Воздух в Калькутте дрожал от далекого боя барабанов и звона храмовых колоколов. Но в комнате Матери царил иной ритм — ритм замедленного, трудного дыхания и безмолвной молитвы.

 

Рядом с ней неотлучно находились ее верные спутницы — Голап-ма и Йогин-ма. Они, прошедшие с ней долгий путь от дней в Дакшинешваре до этого момента, чувствовали, что привычный мир вот-вот изменится навсегда. Йогин-ма, с тревогой вглядываясь в бледное лицо Матери, тихо поправляла ей подушки, стараясь уловить малейшее движение ее ресниц.

 

Сарада Деви лежала с закрытыми глазами. Ее тело страдало от лихорадки, но ум пребывал далеко за пределами боли. В эту священную ночь, когда грань между мирами истончается, она погрузилась в глубокое созерцание.

 

Внезапно комната для нее наполнилась светом, который был ярче солнечного, но мягче лунного. В этом сиянии она увидела Его. Это был Шри Рамакришна, но не такой, каким она помнила его в дни их земной жизни — веселым и по-детски простым. Сейчас он предстал перед ней в своем космическом аспекте — как сам Парамашива, Владыка Вселенной, воплощение чистого Сознания.

 

Его фигура излучала абсолютный покой. Он смотрел на нее с той бесконечной любовью, которая когда-то заставила его поклониться ей как богине Шодаши. Но теперь в его взгляде был призыв.

 

— Пора уходить, — прозвучал его голос, не нарушая тишины комнаты, но отдаваясь эхом в самой глубине ее души. — Игра закончена. Возвращайся.

 

Это не было приглашением к смерти. Это был зов к Единению. Шакти, Божественная Энергия, завершила свою работу на земле и теперь должна была вернуться в лоно Шивы, Абсолюта, чтобы вновь стать с Ним единым целым.

 

Мать открыла глаза. Взгляд ее был туманным, устремленным сквозь стены «Удбодхана» в бесконечность. Она едва слышно прошептала, обращаясь к невидимому собеседнику, подтверждая свою готовность.

 

Голап-ма, заметив перемену в ее лице, склонилась ближе:

— Матушка, тебе больно?

Сарада Деви слабо улыбнулась. В этой улыбке было столько материнской нежности и вселенского спокойствия, что тревога учениц на мгновение отступила. Она вспомнила свои же слова, сказанные ранее, утешая тех, кто боялся будущего:

 

«Зачем вам бояться? Вы видели Учителя... Бог есть. Он всё, Он и есть Вселенная».

 

Для нее Шиваратри стал моментом истины. Всю жизнь она скрывала свое величие под вуалью простой деревенской женщины, служа мужу и его ученикам, готовя еду, убирая, утешая. Она была Пракрити — действенной силой, которая заботилась о мире. Но теперь, услышав зов Шивы, она готовилась сбросить эту вуаль.

 

Она посмотрела на Йогин-ма и тихо произнесла, словно подводя итог своей земной миссии:

 

«Я — мать всех. Я — мать добрых, и я — мать злых. Если кто-то запятнал себя грязью, не моя ли обязанность — отмыть его и взять на руки?»

 

В этом было ее служение Шиве — принимать всех его детей, какими бы они ни были, и вести их к Свету. Теперь же Шива звал ее домой.

 

Видение на Махашиваратри стало поворотным моментом. С того дня отрешенность Святой Матери стала полной. Она все еще оставалась в теле некоторое время, чтобы дать последние наставления, самым известным из которых станет ее прощальный завет: «Если хочешь покоя, не ищи недостатков в других. Учись принимать весь мир как свой собственный».

 

 

Песнь Свободы

(The Song of the Free)

 

1.

Змея, коль ранят, капюшон вздымает,

Огонь, что тронут, яростней горит,

И рык в пустыне эхом возрастает,

Коль в сердце льва стрела врага торчит.

2.

Когда в груди у тучи гром грохочет,

Она потопом землю напоит.

Так и душа: когда судьба пророчит

Погибель ей — Она свой Свет явит!

3.

Пусть сердце ноет, пусть слабеют очи,

Пусть дружба гаснет, предаёт любовь,

Пусть сотни бед чернее темной ночи

Сгустятся, чтоб пролить невинных кровь.

4.

Пусть вся Природа, в ярости и гневе,

Грозит стереть тебя с лица земли —

Знай: Ты — Душа! Не в чреве и не в древе

Твой дом. Вперед! Лишь Истине внемли.

5.

Не человек я, не звериной доли,

Не Бог, не демон, не комок страстей.

Ни тела груз, ни путы жалкой воли,

Ни пол мужской, ни женский — не по мне!

6.

Я — То, что «Я». Священные страницы

Немы пред Тем, что истинно есть Я.

Отринув формы, стерты все границы.

Ничто не свяжет, ибо Я — Судья.

7.

До Солнца, до Луны и звезд рожденья,

До появления Земли и вод,

Я был, Я есть, Я буду — без сомненья,

Вне времени Мой вечный переход.

8.

Причины, Время, Космоса законы —

Лишь тени на Моем пути лежат.

Добро и Зло — лишь разума препоны,

Что ткут узор из Рая или в Ад.

9.

Развей свой сон! Порви оковы плена!

Отбрось свой страх — он призрак, он не твой.

Я — без начала, Я — и без конца, и тлена.

Я — То, Я — То! Единый и Живой.

 

 

Этот гимн — квинтэссенция Адвайта-веданты (учения о Недвойственности). Вивекананда написал его в период наивысшего духовного подъема на Западе, обращаясь к каждому человеку, но прежде всего — к самому себе, напоминая о природе Души (Атмана).

 

1. Метафора пробуждения силы (Строфы 1-2)

Вивекананда начинает с агрессивных, мощных образов: змея, огонь, лев. В обычной жизни мы боимся боли и кризисов. Веданта же учит: Кризис — это момент истины. Только когда человека "прижимают к стене", спадает шелуха социальных ролей, и пробуждается его истинная внутренняя мощь.

 

2. "Не смотри ни влево, ни вправо" (Строфы 3-4)

Это практика Титикши (стойкости). Йогин должен стать равнодушным к внешним ударам. Фраза "March on! Nor right nor left" (Иди вперед! Ни вправо, ни влево) стала девизом Миссии Рамакришны. Это призыв не отвлекаться на двойственность мира (успех/неудача, хвала/хула).

 

3. Панча Коша: "Я не тело и не ум" (Строфы 5-6)

Ключевой момент гимна. Согласно Веданте, человек состоит из слоев (оболочек), скрывающих Истинное Я. Вивекананда поэтично отбрасывает их одну за другой.

 

Аннамайя коша: Физическое тело (Я не мужчина, не женщина).

Пранамайя/Маномайя коша: Энергия и Ум (Я не ум, не эмоции).

Вигйанамайя коша: Интеллект (Книги не могут описать меня).

 

Когда все слои отброшены, остается чистое «Я» (Атман), который тождественен Абсолюту (Брахману). Отсюда мантра: «I am He» (Со Хам — Я есть Он).

 

4. Майя и Тень (Строфы 7-9)

В финале Вивекананда называет весь проявленный мир (солнце, землю, время) — «своей тенью». Это высшая стадия реализации. Если весь мир — это лишь проекция твоего сознания (тень), то как тень может навредить хозяину?

 

Страх исчезает, потому что некого бояться. Всё есть Ты.

Смерть исчезает, потому что Тень может исчезнуть, но Тот, кто ее отбрасывает, вечен.

 

Перестань идентифицировать себя с маленькой, слабой личностью, которая страдает. Осознай свое Величие. Ты — не капля в океане, ты — весь океан в капле.

 

Оригинал этого текста был написан Свами Вивеканандой  на английском языке в

ОМ НАМАХ ШИВАЯ

 

1.

В Ком рушатся миры, в Ком их ростков начало,

Величие Кого постичь нам не пристало,

В Ком всё — лишь сон и явь, игра воображенья.

Как небо чист Господь, не знающий плененья,

Над Кем владыки нет... О, дай в судьбе земной

Мне связь обресть с Тобой, сияющей, живой!

 

2.

В Том, в Ком исчез обман, Власть обрела основу,

Кто «Богом всех Богов» зовется в мире снова.

Явивший Высшую Любовь своим твореньям,

Ты даришь нам покой в объятьях и спасенье.

Мир любит лишь Тебя, отбросив страх и лесть,

А сила и власть Твоя — лишь повод, чтоб привлечь.

 

3.

Ветр кармы ледяной, самскар былых порывы,

Сбивают с ног, ревут, как океан, бурливы.

Дрожит «твое» и «мое», двоится мир в глазах,

Теряет форму всё в безумных виражах...

Но я склонюсь пред Тем, чей ум в тиши застыл,

Кто в Шиве утвердясь, покой свой сохранил.

 

4.

Где чувства и черты, рожденные отцами,

Меняют лик стократ, играя именами, —

Там Истина одна, реальность там Едина.

Где стих ветров порыв и шторма середина,

Где «внешнего» уж нет, и «внутреннего» нет —

Хвала Тебе, Хара! Ты — Мысли гасишь свет.

 

5.

Упала тьмы вуаль. Сиянье белым светом.

Ты — Лотос чистоты, ставший на всё ответом.

Твой смех — как Знанья взрыв, что рушит все преграды,

Лишь йоги в сердце зрят Твой образ, как награду.

О Лебедь Королевский, плывущий в глади вод!

Храни меня, кто ниц пред образом Твоим падет.

 

6.

Искусный в снятии оков, грехов людских губитель,

Принявший боль Сати, Ты — состраданья Обитель.

С пятном от яда на шее, прекрасный, как цветок,

Готовый жизнь отдать, чтоб мир спастись бы мог.

Чей взор опущен вниз, в смирении святом...

О Синегорлый Бог! Тебе мы гимн поем.

 

 

 

 

Это прекрасный и глубокий текст. «Шри Шива Стотрам» — это не просто молитва, а философское произведение, написанное с позиции Адвайта-веданты. Здесь Шива предстает не просто как мифологическое божество, а как Брахман — Абсолютная Реальность, чистое Сознание, в котором растворяется эго.

 

Ниже представлен художественный перевод на русский язык с разбором смысла каждого стиха.

 

Шри Шива Стотрам

Свами Вивекананда

 

ॐ नमः शिवाय ।

Ом Намах Шивая.

Ом. Поклонение Благому

 

1: Абсолютная Реальность

НИКХИЛА-БХУВАНА-ДЖАНМА-СТХЕМА-БХАНГА-ПРАРОХАХ

АКАЛИТА-МАХИМАНАХ КАЛЬПИТА ЯТРА ТАСМИН |

СУВИМАЛА-ГАГАНАБХЕ ИША-САМСТХЕ-ПЬЯНИШЕ

МАМА БХАВАТУ БХАВЕ-СМИН БХАСУРО БХАВА-БАНДХАХ ||

 

«В Том, в Ком берет начало рождение, существование и разрушение всех миров,

Чье величие непостижимо и в Ком всё это лишь воображено.

Кто ясен, подобно чистому небу; Кто есть Сам Господь, но над Кем нет господина.

Пусть в этой жизни моя связь с Ним станет сияющей и нерушимой».

 

Вивекананда начинает с определения Шивы как Брахмана. Мир (рождение и смерть вселенных) лишь «воображен» (кальпита) в Нем, подобно тому как мираж видится в пустыне. Эпитет «ИША-САМСТХЕ-ПЬЯНИШЕ» содержит парадокс Адвайты: Он пребывает в форме Бога (Иша), но сам Он Аниша (не имеет над собой Бога/господина), ибо Он и есть Абсолют.

 

2: Природа Любви

НИХАТА-НИКХИЛА-МОХЕ-ДХИШАТА ЯТРА РУДХА

ПРАКАТИТА-ПАРА-ПРЕМНА Ё МАХАДЕВА САМДЖНЯХ |

АШИТХИЛА-ПАРИРАМБХАХ ПРЕМА-РУПАСЬЯ ЯСЬЯ

ПРАНАЯТИ ХРИДИ ВИШВАМ ВЬЯДЖА-МАТРАМ ВИБХУТВАМ ||

 

«В Том, в Ком искоренен всякий обман и где утвердилось истинное Владычество,

Кто зовется "Великим

Ниже представлены наставления Шри Рамакришны о духовных практиках:

 

1. Партхива-Шива-Пуджа (Поклонение Шивалингаму из глины)

Рамакришна часто наставлял домохозяев совершать ежедневное поклонение Шиве, используя листья дерева Бильва. Это часть традиционной Нитья-кармы (ежедневных обязанностей), которую он утверждал как необходимую для очищения ума.

 

Источник: Шри Шри Рамакришна Катхамрита, Том 1. (беседа от 27 октября 1882 года). Разговор с Кешаб Чандра Сеном и брахмо-самаджистами о важности внешних форм поклонения.

 

Мантра подношения листьев Бильвы: Шри Рамакришна цитировал этот стих как сущность поклонения Шиве. Он утверждал, что даже один лист, предложенный с такой верой, разрушает грехи.

 

त्रिदलं त्रिगुणाकारं त्रिनेत्रं च त्रियायुधम् । त्रिजन्मपापसंहारं एकबिल्वं शिवार्पणम् ॥

ТРИДА́ЛАМ ТРИГУНА́КАРАМ ТРИНЕ́ТРАМ ЧА ТРИЙАЙУДХАМ | ТРИДЖАНМА-ПА́ПА-САМХА́РАМ ЭКА-БИ́ЛВАМ ШИВА́РПАНАМ ||

 

Три листа олицетворяют три гуны, три глаза и трезубец. Уничтожающий грехи трех рождений —лист Бильвы я подношу Шиве.

 

[Для создания Шивалингама Партхива необходимо взять землю из священной реки или пруда. Эту землю следует очистить с помощью цветов, сандалового дерева и других предметов. Далее нужно добавить молоко и ещё раз тщательно очистить землю. После подготовки земли приступайте к изготовлению Шивалингама Партхива: смешайте землю с коровьим навозом, пальмовым сахаром, маслом и золой. Из получившейся смеси сформируйте Шивалингам, непрерывно читая во время работы мантру Шивы. Когда Шивалингам будет готов, установите его таким образом, чтобы он был обращён лицом на восток или на север. Важно следить за высотой Шивалингам Партхива — она не должна превышать 12 дюймов (около 30,5 см). Превышение этого размера может привести к тому, что поклонение не принесёт благодати. Помните также, что предметы, которые вы подносите этому Шивалингаму, нельзя употреблять в пищу.]

 

2. Бхута-шуддхи (Очищение элементов тела огнем)

В тантрической садхане Рамакришна использовал и передавал метод очищения тела (бхута-шуддхи) перед медитацией. Суть метода — сжигание «греховного тела» (Папа-пуруши) с помощью стихии огня, пробуждаемой звуком.

 

Источник: Шри Шри Рамакришна Лилапрасанга, Часть «Садхака Бхава» (Глава о тантрической садхане). Также упоминается в Катхамрите (24 августа 1882) в контексте обсуждения силы Имени Бога.

 

Визуализировать, что мантра (Биджа) Огня сжигает все нечистоты внутри тела. Используется биджа-мантра элемента Огня (Агни) - रं - РАМ

 

Контекст использования: Рамакришна говорил: «Повторяя Имя Бога, человек очищается. Это подобно тому, как огонь сжигает все дотла». Визуализируется треугольник огня в области пупка, в центре которого сияет слог РАМ.

 

3. Тантрическая практика с вином

Рамакришна давал инструкции для тех, кто следует путем Тантры (Вира-бхава), как соблюдать ритуал Панчамакара (пять элементов, включая вино), не нарушая обетов трезвости и чистоты (Саттва-гуны).

 

Источник: Шри Шри Рамакришна Катхамрита, Том 1. (Беседа в Дакшинешваре, обсуждение тантрических практик).

 

Вместо питья вина (Мадья), садхака должен лишь коснуться его и предложить Божественной Матери.

 

При освящении субстанции и подношении её Матери используется корневая мантра богини Кали.

 

ॐ क्रीं काल्यै नमः

ОМ КРИМ КА́ЛЙАИ НА́МАХ

 

«КРИМ» — это биджа Кали, где «К» — Кали, «Р» — Брахман, «И» — Махамайя, «М» — уничтожение печали.

 

4. Медитация на

Отношение Рамакришны к нуждающимся было лишено всякого налета высокомерной благотворительности; оно произрастало из его глубокой неспособности видеть разницу между божественным и человеческим страданием. Его милосердие всегда было деятельным, спонтанным и порой даже вызывающим недоумение у его современников, привыкших к сухому исполнению ритуалов. Одним из самых ярких свидетельств его сострадания стала поездка в паломничество вместе со своим богатым покровителем Матхуром Бабу. Когда их путь пролегал через округ Ваидьянатх, охваченный жестоким голодом, Рамакришна был настолько потрясен видом изможденных людей, что отказался продолжать путь к святыням. Он сел рядом с голодающими и заявил Матхуру, что не сдвинется с места и не пойдет в храм, пока тот не накормит каждого и не раздаст им одежду. Несмотря на практические возражения мецената о том, что паломничество требует больших расходов, Рамакришна оставался непреклонен, утверждая, что Бог пребывает в этих несчастных людях больше, чем в каменных идолах. В итоге Матхуру пришлось закупить тонны продовольствия и ткани, чтобы удовлетворить требование своего Учителя.

 

Похожий случай произошел позже в поместье Матхура в Сини, где крестьяне страдали от неурожая. Рамакришна, увидев их бедственное положение, вновь проявил ту же решительность, требуя облегчить их участь и простить долги. Для него помощь бедному никогда не была актом «милости» сверху вниз; он считал это служением, при котором дающий должен быть благодарен получающему за возможность проявить человечность. Его личные контакты с представителями низших каст и нищими были пропитаны глубоким уважением. Известно, что в период своего самого интенсивного духовного поиска он тайно прокрадывался в дома неприкасаемых и подметал их дворы своими длинными волосами, желая искоренить в себе последние остатки кастовой гордости и почувствовать себя слугой самых отверженных.

 

Даже находясь в состоянии глубокой духовной сосредоточенности, Рамакришна оставался предельно чутким к физической боли окружающих. Рассказывают, что однажды, увидев, как один человек жестоко бьет другого на берегу Ганги, Рамакришна вскрикнул от боли, и на его собственном теле проступили синяки — настолько сильной была его эмпатия. Он не ограничивался лишь духовными наставлениями, если видел, что человек голоден или болен. Своим ученикам он часто повторял, что религия не предназначена для пустого желудка, и прежде чем говорить с человеком о Боге, необходимо утолить его земную нужду. Это прямое, почти детское сострадание, лишенное философских надстроек, стало тем фундаментом, на котором Вивекананда позже построил свою концепцию служения, превратив личные порывы своего учителя в мощную социальную миссию.

 

Особое внимание Рамакришна уделял тому, в каком состоянии находится человек, пришедший к нему за утешением, и он никогда не отделял дух от плоти. В беседах с будущим Свами Вивеканандой и другими молодыми людьми он часто подчеркивал, что проповедовать религию голодному — это не просто бесполезное занятие, но и тяжкое оскорбление. В одном из диалогов, запечатленных в записях его современников, он прямо говорит, что пока в желудке пусто, в сердце не найдется места для молитвы, и долг каждого, кто имеет избыток, — сначала накормить нуждающегося, а уже потом открывать ему истины писаний. Он сравнивал материальную помощь с фундаментом здания: без него любая высокая философия обрушится под тяжестью жизненных невзгод.

 

Когда ученики, вдохновленные его экстатическими состояниями, пытались полностью уйти в медитацию и отрешиться от мира, Рамакришна мягко, но настойчиво возвращал их к реальности. Он спрашивал их, как они могут искать Бога с закрытыми глазами, если они не видят Его с открытыми глазами в лице страдающего соседа. В одном из споров с интеллектуалами того времени он заметил, что сострадание (дайя) — это слишком громкое слово для человека, ибо кто он такой, чтобы проявлять жалость к творению Творца? Вместо этого он предлагал концепцию служения (сева), утверждая, что помогая бедняку, человек на самом деле помогает себе, очищая свой разум. Он настаивал, что если у человека есть хотя бы горсть риса, он обязан поделиться ею с тем, у кого нет ничего, и только после этого его собственная трапеза станет благословенной.

 

Мироздание сознается нами как нечто живое с того самого момента, как мы в него вступаем. Само по себе – все мертво, но мы все оживляем, а затем кружимся, либо пугаясь окружающей среды, либо наслаждаясь ею.

 

Итак, не будьте подобны тем рыбачкам, которые будучи застигнуты непогодой по дороге с рынка домой, временно приютились у садовника. Там им на ночь отвели комнату, смежную с садом, так что весь воздух был одним сплошным благоуханием. Тщетно старались они уснуть, пока одна из них не предложила очистить рыбные корзины от грязи и подложить их себе под голову. Сделав это, все глубоко заснули.

 

Мир – это наша корзина для рыбы: но мы не должны от него зависеть. Зависящие от него – это люди в тамасе или "связанные", затем есть в раджасе или эгоисты – это те, кто постоянно возится со своим личным "я". Подчас они творят добро и могут даже достичь духовности. Но неизмеримо выше стоят  те, кто в саттве т.е. "заглянувшие вглубь", те, чья жизнь целиком сосредоточена на истинном "я". Эти три качества: тамас, раджас и саттва заложены в каждом из нас, но то одно, то другое из них берет верх.

 

Творчество вообще, как и творчество мироздания, не есть "сотворение" чего-то, оно лишь борьба за восстановление утраченного равновесия, подобно тому, как пробки, опущенные на дно ведра с водою, стремятся возможно скорее всплыть на поверхность.

 

Жизнь нераздельно связана со злом, и так оно и должно быть. Чуть-чуть зла – это источник жизни. Незначительная доля зла, существующая в мире, крайне полезна, ибо мир погиб бы, если бы равновесие было бы окончательно восстановлено, потому что полное равенство равно разрушению. По мере того, как мир пролагает себе путь вперед, добро и зло продвигаются вперед совместно, но как только мы достигаем возможности шагнуть за пределы этого мира, добро и зло для нас перестают существовать, и вместо них мы испытываем блаженство.

 

Мироздание бесконечно, оно не знает ни начала, ни конца, оно подобно вечно движущейся зыби на глади озера. Как в последнем, так и во вселенной есть еще неизведанные глубины, наряду с ними есть и другие, уже успевшие прийти в равновесие, но зыбь стремится вперед – борьба за восстановление равновесия не знает конца. Так жизнь и смерть – лишь два различных наименования одного и того же, две стороны одной и той же монеты. Обе они – Майя, обе они являются выражением необъяснимого стремления то к жизни, то к смерти. А позади – природа истинного, Атман.

 

Свами Вивекананда

Вдохновенные беседы