Автор: Александр Матлин
Теперь уже никто не помнит, что побудило Лёню Шпульмана поехать в Россию. Не может вспомнить и сам Лёня. Конечно, не ностальгия. И, тем более, не служебные обязанности: Лёня работал клерком в небольшой бруклинской фирме, продававшей запчасти для холодильников. Скорее всего, это было любопытство, к которому подмешивалось затаённое желание побывать в среде, где все говорят по-русски.
Так или иначе, в один весенний день Лёня Шпульман, невзрачный шатен среднего роста, вышел из самолёта в аэропорту Шереметьево и осознал, что он находится в стране, где не был двадцать пять лет. Если учесть, что родители увезли Лёню из этой страны в трёхлетнем возрасте, то можно сказать, что никогда не был. Короче говоря, Лёня был самым обычным, заурядным американцем.
Но по-русски он говорил. Он впитал этот язык с детства. Он вырос в доме, где говорили только по-русски, и не просто говорили: русский язык там был культом, фетишем, божеством. Его охраняли, как государственный золотой запас. Дома детям категорически не разрешалось говорить по-английски или вставлять в русскую речь английские слова. Исковерканные на русский манер англицизмы, вроде таких, как “майлы”, “паунды”, “драйвать” и “шопать”, считались уголовным преступлением.
Этот лингвистический террор продолжался до тех пор, пока Лёнина мама не ушла от Лёниного папы к своему боссу, нью-йоркскому адвокату с обаятельной улыбкой и крепкими политическими связями. Папа, в свою очередь, ушёл, как полагается уходить папам, к секретарше. У секретарши не было политических связей, но зато были такие бёдра, что любой папа ушёл бы от любой мамы. Кто из Лёниных родителей от кого ушёл раньше, остаётся невыясненным, что, впрочем, не имеет никакого значения для нашего дальнейшего повествования.
К тому времени Лёня уже вырос, и развод родителей не сильно его расстроил. Правда, общаться по-русски стало не с кем. Но, как известно, всё, что мы постигаем в детстве, остаётся на всю жизнь. Так что, Лёня по-прежнему мог говорить на грамматически безупречном русском языке, без тени акцента. Что его и сгубило. Но об этом позже.
Пока что мы остановились на том, что он вышел из самолёта и вскоре закружился в вихре бурной московской жизни при содействии всевозможных двоюродных родственников и их друзей, которые немедленно стали Лёниными друзьями.
Московская жизнь понравилась Лёне. Все хотели с ним дружить. Все рвались показывать ему Москву. Все звали в гости. Девушки источали сексуальную целенаправленность. Лёня купался в благостном тепле любви и внимания. Он никак не мог понять, почему его родители уехали из такой весёлой, высоко культурной страны, населенной такими милыми, доброжелательными молодыми людьми.
Особенно Лёне нравилось, что он наконец нашёл применение своему безупречному русскому языку. Он чувствовал себя своим среди своих. Так же, как все, он любил острить или рассказывать анекдоты по-русски, и это всегда встречалось восторженным ржанием. Сам он не всегда понимал шутки своих московских друзей; ему объясняли, почему это смешно, и он, поняв или сделав вид, что понял остроту, хохотал громче всех.
В этой культурно-массовой эйфории было одно обстоятельство, которое огорчало Лёню. Когда он оставался в городе наедине, без сопровождения своих чудесных друзей, его почему-то переставали принимать за своего. Есть американская поговорка: если некое нечто ходит, как утка и крякает, как утка, значит это и есть утка. Поговорка оказалась обманом. Лёня одевался, как все, говорил, как все, но в нём всё равно видели иностранца. Каждый раз при покупке билета в музей или в театр повторялся примерно один и тот же диалог:
— Девушка, один билет, пожалуйста.
— Двести рублей.
— Почему двести, девушка? Билет стоит двадцать рублей.
— С иностранцев двести.
— Откуда вы знаете, что я иностранец? — обижался Лёня.
На этот вопрос он ни разу не получил ответа. Девушка, глядя в сторону, говорила с холодным отвращением:
— Гражданин, будете брать билет или нет? Если не будете, отойдите от кассы и не мешайте другим. Следующий!
Мучимый непостижимой загадкой, Лёня обратился за разъяснением к одному из своих двоюродных друзей, Митрофану Шварцману. Митрофан был вдумчивый матерщинник и философ, который не оставлял вопросов без ответа. Он подумал и сказал:
— Повтори точно, как ты просил билет.
— Девушка, один билет, пожалуйста, — повторил Лёня.
— Всё понятно: ты — мудило, — поставил диагноз двоюродный Митрофан. — Забудь эти свои “спасибо” и “пожалуйста”. Наши люди так не говорят. Это всё — ваши американские лицемерные деепричастия.
— Не деепричастия, а вводные слова, — поправил Лёня.
— Вводи их себе в жопу, — посоветовал Митрофан. — А у нас говори, как все.
— Как? Просто сказать “один билет” и всё? Без “пожалуйста”?
— Слова “билет” тоже не надо говорить. Она и так знает, что ты покупаешь билет, а не гондон. Скажи коротко: “один”. Понял?
В следующий раз Лёня последовал инструкции своего друга, но это не помогло. За исключением первой фразы,
Читать далее...