Он отметил пару чисел на чертеже. С кухни доносился монотонный голос телевизора и обычные кухонные звуки. Жена готовила обед, и Игнатов слышал, как она попутно успевает наставить детей на путь истинный.
Он улыбнулся про себя. Потом иные мысли завладели им, и в окно мужчина посмотрел с выражением тоски. Октябрь за окном наводил еще большее уныние. Игнатов подумал, что устал и что неплохо бы бросить все бумаги, рвануть куда-нибудь за город. Последовала и другая мысль — о недостроенной даче брата. Игнатов обещал помочь, но так редко удавалось вырваться. Теперь же все выходные были заняты срочным заказом, о котором сейчас он думал с глубокой тоской и отвращением. Даже приличные деньги не сделали привлекательными эти бумажки, что лежали на столе. Игнатов попытался сосредоточиться на цифрах, но мыль его, подвластная иным законам, опять метнулась не в ту сторону. Снова он подумал о чем-то дальнем. О том, как мечтал в юности путешествовать, покорять горные вершины и бурные реки. Готовность к необычным приключениям и полету в те годы бурлила в Игнатове. Потом незаметно все покрывалось пылью. Все реже он порывался куда-то, все чаще находил для себя аргументы не поддаваться своим желаниям. С каждым годом причин становилось все больше — жена, работа, двое детей. Игнатов всем был нужен, от него зависели люди, каждый от него что-то ждал, и необходимо было соответствовать этим ожиданиям. Обычные житейские радости заменили кипение крови. Игнатов подумал, что, наверное, это и называют в народе понятием «остепениться». Только сны не отпускали его. В них он всегда куда-то шел, видел необыкновенные по ландшафту и краскам места, испытывая непередаваемое ощущение полноты жизни и счастье…. Читать далее

Жил-был заяц. И были у него крылья и зажигалка. Крыльев было много, всех фасонов и расцветок. А зажигалка одна, но зато золотая.
Любимым делом зайца являлось раздавать крылья. Идет бывало по лесу, увидит кого и давай крылья предлагать. И что удивительно – брали! Многие с удовольствием. Особенно популярны были заячьи крылья среди гусениц, что мечтали о небе. Ползет такая себе, а тут и заяц. Крыльями перед носом размахивает, подарить хочет.
Брали гусеницы крылья и казалось им, что летают. А может и не казалось…. Только зайца это уже не интересовало, он бежал дальше раздавать крылья.
А потом крылья у зайца закончились. Неожиданно. Хотел он очередной гусенице подарок сделать, а не вышло. По всем карманам пошарил заяц, а крыльев не нашел, нет больше крыльев. Лишь зажигалка, но зато золотая. О чем тут заяц подумал, нам убогим неизвестно. Только отправился дальше и все зажигалкой поигрывал. А как увидел гусеницу в своих крыльях, сразу подкрался и поджег их. Спалил свой подарок дотла и побежал дальше. И как встретит кого в своих крыльях, так и поджигает. Все крылья спалил.
А потом сел на пенек и громко сказал.
- Просто у меня подсознательная деструкция. Вот!

Вот и сказочки конец, а кто слушал, тому к психиатру можно без очереди.

\2006\

Дни, наполненные болью, проходили, словно во сне. Он почти ничего не понимал. События не запоминались. Все напоминало кошмар, от которого хотелось очнуться. Часто оставаясь в сознании, он все равно был далеко отсюда. Он смотрел в одну точку, но и там, за гранью ничего не понимал и не видел.
Он смотрел. Только, когда голубоватый свет ослепил его, его ресницы дрогнули. Молодой мужчина склонился над ним. Сочувствие наполняло синие глаза. Ангел положил руку ему на грудь. Вначале было тепло, Свет сгущался в груди, уплотнялся. На несколько секунд он пришел в себя, став прежним. Но гость стал сжимать ладонью тот маленький шарик света, что жил в душе юноши и тянуть к себе.
- Я заберу ЭТО, на время…., — тихий, ласковый голос, произносивший страшные слова. – Так надо. Ты должен знать, каково это – ЖИТЬ БЕЗ ДАРА.
Юноша ощутил, что его грудь раскрылась и солнце было вырвано изнутри. В ужасе он наблюдал, как ангел спрятал ДАР в своем теле. Внутри стало пусто. И была боль, и страх заполнил его. И он словно умер….

\2006\

Айнанто еще помнил изумрудный цвет травы. Только в грезах он видел ее такой, как она сохранилась в его памяти, только в грезах он видел обычный мир, что был миром его юности. Яркие дни в гармонии со своими сородичами, праздники, песни светлого народа, искусная красота, созданная эльфами. Лишь в грезах он слышал песню, которую пела его мать. Из ночи в ночь сам шептал слова:

«…С быстрой волной,
Как лист на осеннем ветру,
Паруса-крылья
Прочь нашу надежду несут.
Древних Легенд
Чистый исток замутнен.
Скорбь Духа Эльдар исцелит
Новый Света приход.
Светлой Звездой осияет
Он радостный Путь
Древнего рода Эльдар.
Вечность в очах того кто придет
Утешит народы Эльдар.

Эти слова давали Айнанто силу и надежду. Открывая утром глаза, он знал, что увидит совсем иное. Его теперешний мир был слишком изменчив, чтобы можно было ему доверять. Любая дорога вела к его дому под высохшим деревом, похожим больше на воронью лапу, чем на мощный и зеленеющий дуб, каким должен был быть. Только невозможно было знать, кто посетить его сегодня. От Добра ко Злу идет путник или от Зла к Добру. Так и приходили они к нему. Те, кто шел из Тьмы, и те, кто шел со стороны Света.
Поднявшись как обычно с первыми лучами солнца, Айнанто растревожил свое отражение в чане с водой. Тонкие черты сияющего лица исказились, разошлись волнами серебристой влаги. Умывшись, он занялся обыденными домашними делами, но ни на секунду не мог забыть эльф, кто он и зачем находится здесь.
Как давно он живет на перепутье всех дорог мира? Счет времени перестал занимать эльфа уже давно. Он быстро понял, что время не имеет значения. Иногда и смысл терялся, но приходил новый путник и Айнанто опять просто делал свое дело.
Очень давно он сам пришел по этой дороге. Пришел и остался навсегда. Бывший стражник межвременья истаял как свеча, и дух его ушел в землю Истоков. С тех пор Айнанто занял его место, освещая Тьму той стороны лишь сиянием собственного духа.
Его дом стоял на границе между Светом и Тьмой. Здесь была ни Тьма и ни Свет, ни добро и не зло. Но это был дом Айнанто и он очень любил его. Путники — уставшие и полные сил, ищущие и с пустым сердцем — все проходили через маленькую хижину. И каждому должен был помочь Айнанто. Только не знал эльф с кем говорит — с падшим во Тьму ли или с поднимающимся к Свету. Потому научился Айнанто быть осторожным в своих словах и поступках. С лиц путников, с их слов читал эльф судьбы и стремления. И лишь после этого имел право указать дорогу. Лишь затем смел попытаться утвердить путника в желании идти к Свету, либо помочь побороть Тьму. Ведь из его дома вело два пути — в темные безжизненные болота полные погибших душ и в ясно-легкие, словно пронизанные солнцем земли Светлого Правителя.
Выполнив обычные дела нового дня, Айнанто направился к большому камню на дороге. Он любил сидеть возле него. Ему нравилось видеть как медленно, пядь за пядью превращается Свет во Тьму, как Тьма входит языками мертвой земли в Свет. Иногда случались времена, когда Свет вдруг захлестывал огромные куски сухого леса, дом Айнанто и раскрашивал небо. И тогда понимал вечно молодой эльф — где-то пришла к свету великая душа, что проходила по его дороге. Радовался Айнанто. Бывали в его жизни и дни печали. Это случалось, когда сидя возле камня, он видел Тьму вгрызающуюся в ясное небо, видел как умирает земля. И великая скорбь сковывала его сердце. Но не имел права стражник межвременья предаваться отчаянью. В его силах было зажечь новый свет в этой тьме. От его внимания, умения слышать слова чужой души, ощущать слабость и силу каждого странника, зависело многое.
Не долго отдыхал Айнанто возле камня. Он вновь был призван. Новый путник показался вдалеке. Кто он? Куда идет? Все это только предстояло узнать, понять, почувствовать и попытаться возродить еще одну искру Света.

Жаркий южный ветер принес запах пустыни — сухой, пряный. Рамсес жадно втянул пустыню ноздрями и словно ощутил присутствие чужеземцев. Полчища врагов теснились у границ царства. Время требовало битвы, время требовало жертв.
Не посрамить память отца Сети, не погубить Египет. Эти мысли сводили Рамсеса сума. Его войско стояло у границ в полной готовности, но силы противника были больше. Еще никогда фараон не чувствовал себя таким слабым и нерешительным.
Рамсес посмотрел в небо, где кружила темная точка. Далекая, неизвестная птица. Бог Ра в своей золотой ладье рассекал голубой океан. День подходил к своей середине. Пройдя по каменной площадке, фараон спустился по ступеням к воде. Нил нес свои воды с достоинством бога. Медленно течение уносило прочь отраженное небо и птиц в нем.
«О, Амон, отец всех царей, помоги мне принять решение», — взмолился Рамсес Нилу. «О, Хонсу, ведающий временем, отсрочь момент гибели Египта…..».
Всплеск воды оборвал его молитву. Солнце ласкало воды реки, узкую лодку и гребца. Стражи из гвардии фараона не шелохнулись, точно застыв. Недовольно покосившись на охрану, Рамсес одновременно удивленно смотрел на гребца, который уверенно стоял в ладье и ритмичными красивыми движениями рассекал воду, сокращая расстояние до каменного портика.
Гибкое, изящное тело молодого гребца, прикрытого лишь полосой белой ткани вокруг бедер, казалось продолжением изукрашенной ладьи. От каждого движения под лилейной кожей напрягались мускулы, рассказывая о силе юноши. Много чужеземцев повидал Рамсес – черных как ночь, желтых и смуглых, но еще не видал людей с такой светлой кожей, словно светящихся изнутри.
С высоко поднятой головой ступил на берег нежданный гость. Ясно и спокойно посмотрел в глаза фараона, окунул в небо своих глаз. Темные косы точно по придворной моде, обрамляли прекрасный и совершенный лик. И трудно было сказать мальчик ли это, готовый стать юношей или зрелый мужчина, все еще хранящий свою юность. Только тонкие шрамы на левой стороне лица выдавали в нем воина.
- Кто ты? – спросил Рамсес, и сам не узнал собственного голоса.
- Ты просил совета. Я тот, кто может его тебе дать.
Голос гостя был теплым как руки Ра, плавным, словно течение Нила, а слова звучали как вода в храме Возрождающегося. Сердце фараона остановилось.
- Ты пойдешь только со своей гвардией к реке Оронт и разобьешь лагерь, — велел юноша, а взгляд его синих нездешних глаз стал серьезным. – Если хочешь сохранить Египет. Ты будешь окружен и оставлен своей стражей, все покинут тебя, в ужасе бежав от смерти. Но ты победишь. На колеснице своей стоя среди тысяч врагов, будет Амон пред тобой и позади тебя, и защитит тебя, поразив армию неприятеля. И будешь ты словно Ра, восходящий ранним утром. Все это будет, если только осмелишься принять от меня дар.
Одними краешками губ улыбнулся юноша, храня в улыбке тайны мира, и протянул сверкающий широкий браслет Рамсесу. Тот был послушен и позволил надеть подарок себе на правую руку.
- Лишь коснешься рукою моего подарка и враг будет повержен. Силы Амон-Ра защитят тебя. Египет будет спасен.
- О, боги! Кого я должен благодарить, — смог проговорить фараон.
- Время, только время.
Спустившись в ладью, юноша взялся за весло и оттолкнулся от берега. Ра ласково светил ему в спину, а небо дарило синеву. Юноша скользил по глади Нила, таял в нем и в солнечном свете.
Губы Рамсеса растянулись в улыбке.
- Хонсу…. Египет спасен….

Чуть после рассвета туман в низинах прорезал громкий плачь ребенка. Белый полог вздохнул, заколебался и стал уплотняться.

Уруих в белой тоге жреца, увенчанный золотым обручем, недовольно наблюдал за жизнью тумана. Он был внимателен и слышал каждый шорох в желто-белой полутьме. Слышал он и первый крик нового морина.

Не отрывая глаз от тумана, Уруих впитывал всеми чувствами каждое движение белой массы, анализировал, тут же сомневался и опять недовольно морщился собственным мыслям.

Неторопливо, как и подобает жрецу-сказителю, он направился к поселению. Здесь он был хозяином. Его сказ заставлял трепетать каждого морина. Он знал все тысячи определений тумана, и никто не мог сравниться с Уруихом в мастерстве сказа.

Возле самого поселения жрец неожиданно резко свернул влево, обогнул заросли на границе и вышел к белой башне храма. Часть святилища, слепленная с густой стеной тумана, словно сама была нереальна, колыхалась и жила отдельно от камня. Уверенными шагами Уруих вошел в храм. Девочка-служка, круглолицая, с печально-удивленными глазами, поспешила вперед со светильником.

- Я сам! Как тебя там! – голос жреца был грубее, чем можно было ожидать от сказителя.

- Ия, сказитель. Меня зовут Ия.

Она отдала ему огонь и незаметно скрылась в полутьме храма. Жрец осмотрел главную залу, убедился, что остался один, и только тогда открыл потайную дверь. Для этого ему пришлось обойти огромную чашу с белым шаром тумана, где внутри клубились тяжелые потоки. Затем согнуться в положение не достойное жреца-сказителя, почти на четвереньках нырнуть в черный прямоугольник под алтарем.

Узкие ступени привели его в небольшую залу, полную копию залы храма на поверхности. Посередине вместо белого шара тумана на возвышении лежала серая шершавая плита. Даже не будь здесь отсвета от огня в руках жреца, он все равно знал, что плита вся исписана мелкими значками и острыми углами и короткими линиями.

- Сказитель…

Уруих нервно пробегал пальцами по кривым линиям на плите, шептал давно заученные слова, качал головой. Он все еще не хотел верить. И более всего не хотел знать, что для него будет значить исполнение предсказанного древними.

Поразмыслив, жрец решил следовать реке времени, только она могла дать полные ответы на все вопросы. На выходе из храма Уруих еще раз краем глаза скользнул по белой стене тумана и размеренно пошел по тропе к поселению.

Праздник завершался. Жрицы из храма забирали огонь рождения, как было заведено тысячелетия. Расшитые праздничные тоги мелькали между низкими, будто рубленными из желтоватого камня, зданиями. Все делалось очень быстро, но одновременно с достоинством. Уруиху трудно было угодить, но и он залюбовался жрицами. Невесомые хеины скрывали волосы жриц, обрамляя лица. Обручи, те, что можно назвать золотыми, несли знаки силы и даров.

Все они, как и сам Верховный жрец попали в храм еще детьми. Постепенно обучаясь всему, познавая тайную мудрость многих поколений моринов, становились кто жрецами-сказителями, кто жрицами тумана или огня, а кто жрицами огня и слова, йоханнами. По традиции Верховным жрецом становился жрец-сказитель, имеющий большую силу умения свивать туман.

Бесшумно опустился на парящей колеснице Верховный страж. Он хотел знать, что увидел Уруих в тумане. …. (продолжение следует)

Он видел сон. Тьма окутала его и черная масса перед ним слилась с этой тьмой. Под ногами он не чуял земли, ступни проваливались в пустоту, в бесконечность. Безграничный ужас сжал сердце, пронизал тело. Холод сковал пальцы, вцепившиеся в склон. Он висел над обрывом. Ветер бил в лицо, боль хлестала по душе.
Он падал, он вот-вот должен был упасть. Он был на краю. Пальцы вырывали комья земли, скользили по мокрой жиже. Он полз наверх и снова скатывался вниз. И была боль, боль, боль….. бесконечно, каждую минуту.
Глаза почти ничего не видели, но там, наверху, было его спасение. А сил совсем не осталось, и он был совсем один.
Он тянул руки, молил о спасении. И когда совсем не осталось сил, чьи-то руки ухватили его за кисти, за одежду, потянули вверх. Он смотрел вверх, три лика склонились над ним. Три женских лика. Глаза их были полны сопереживания, сострадания и любви

Жил-был мотылек. И был он такой маленький, что уместился бы на только что распустившийся весенний лист.
У мотылька была большая тайна – он хотел мечтать, но не знал о чем. Часто, усевшись на стволе огромного дерева, мотылек мечтал о своей мечте. Летая в ночном небе, он с надеждой смотрел вниз, не покажется ли где-то его заветная мечта. Мотылек был уверен, что сразу узнает ее.
Однажды, прогуливаясь перед сном, мотылек низко летел над лесной полянкой, купаясь в ароматах трав и радуясь своему полету. И тут он услышал такое, что даже перекувырнулся в воздухе несколько раз.
Невиданной красоты звуки заполняли все пространство поляны. Они переливались, обретали форму, скользили по воздуху, долетая до самых звезд в ночном небе и падали на землю слезами дождя.
У мотылька захватило дух и показалось, что он падает вниз, сраженный звуками. Мотылек действительно упал на лист подорожника и уже оттуда слушал мелодию.
Гонимый любопытством, он подлетел ближе, примостившись на стволе березы на краю полянки. В ветвях соседнего дерева он увидел маленькую серую птичку. Глаза птички были закрыты, голова запрокинута вверх к звездам. Птица пела самозабвенно, не видя ничего вокруг. Она жила своей песней и жила для нее. Песня была ее мечтой. И по ночам, эта птица мечтала о самом несбыточном и оттого самом прекрасном в мире, наполняя лес волшебными звуками своей музыки.
Мотылек заслушался. Восторг разрывал его маленькое сердечко. Теперь он знал, что нашел свою мечту. Каждый вечер прилетал маленький мотылек под березу, чтобы услышать звуки мечты птицы. Он больше не летал с другими мотыльками и не играл с ними. Мотылек мечтал о своей найденной мечте вместе с птицей.
Другие мотыльки звали его за собой, весело кружились в воздухе и не слышали той мечты, что теперь согревала сердце маленького мотылька. Они смеялись над ним. «Что тебе может дать птица?» – спрашивали они. – «Она поет только для себя и никогда не заговорит с тобой. Ты не полетишь вместе с ней в небо, не будешь любоваться звездами. Птица никогда не узнает о твоем существовании, а если и узнает, то ты станешь всего лишь ее пищей, о которой можно забыть через минуту».
Другие мотыльки не понимали своего собрата. Их мечтой был огонь, что горел в доме лесника. Туда они стремились. Сидели на окнах, пытались попасть внутрь. Свет керосиновой лампы был таким притягательным и волшебным. И однажды кто-то оставил окно открытым, и мотыльки смогли осуществить свою мечту, последнюю мечту в своей жизни.
А маленький мотылек все так же прилетал по ночам на поляну и жил мечтой птицы, потому что она была точь-в-точь такой же, как его собственная мечта.

Жило-было море. День ото дня стремилось оно к берегам и жило своей глубокой подводной жизнью. Волны играли с ветром и напевали мелодии, что могли повторить лишь они.
Над морем летали чайки. Большая белая чайка первой увидела море и очень гордилась своей находкой. Бесконечно кружила она на ветру и кричала свою оду морю.
«О, море!! Ты прекрасно!! Ты моя жизнь, море! Ты лучшее, что есть на свете. Я твой друг навсегда!!»
По всей округе несла большая белая чайка весть о море.
На скале сидела серая маленькая чайка и смотрела, как красиво кружит ее сестра. Со скалы любовалась серая чайка морем, и море не замечало ее. Да и как можно заметить серую птицу на серой скале?
А море было так прекрасно. Солнце отражалось в его хрустальных водах, чей блеск мог ослепить любого.
Большая белая чайка нахваливала море.
«Ты так прекрасно, о, море!! Нет в мире равного тебе!!»
И серая чайка тоже поднялась в небо, и от всего своего маленького сердца прокричала о красоте вод.
Возмутилась белая чайка.
«Да как ты, серая, смеешь хвалить мое море?! Оно принадлежит лишь мне. Только я дарю морю свои крылья. А ты так сера, что недостойна видеть его и слушать музыку его волн!»
Огорчилась серая чайка и спряталась опять в скалы.
И разыгрался на море шторм, волны закрывали собою небо. А на рассвете, когда все утихло, белая чайка как обычно поднялась в небо. Чтобы восславить море и его красоту. Но посмотрев вниз очень удивилась.
Ее прекрасное море, с чистыми водами стало бурым. Грязные пятна водорослей затянули все вокруг. Море умирало и задыхалось, волны больше не в силах были петь свои песни.
Отвращение заполнило сердце большой белой чайки.
«Как я могла восхищаться этим убожеством? Какая серость! Это море больше никогда не станет моим прекрасным морем, тем, которого нет лучше во всем мире»
Посильнее взмахнула она крыльями и покинула море и эти края навсегда.
Серая чайка печально наблюдала со скалы. Сердце маленькой чайки было исполнено состраданием к морю. Ведь она помнила, каким оно было прежде, ведь она знала, что не может море умереть.
Поднялась серая чайка в небо, упала прямо на гладь моря, затянутую водорослями и стала помогать морю освободиться от тесных пут. Три дня, не зная отдыха, возвращалась она к берегу, выбрасывала бурые нити, душившие воды. А работы не убавлялось.
Почувствовало море, что не одно оно, зашевелилось, поднялось волнами и выбросило всю грязь на берег. И новое море предстало перед серой чайкой, что без сил лежала на скале. Чистое и прекрасное, лучше, чем прежде.
И радостно стало чайке, что вернулось ее море и, что вновь волны поют….

- Леонардо…..
Мальчик открыл глаза. Кто-то звал его. Но лес был безлюден, как и пять минут назад. Положив маленькие ладошки на выщербленную кору дуба, он вновь прижался щекой к стволу дерева. Он любил стоять вот так, слившись с деревом, словно став его частью, любил рассматривать крону дуба, когда запрокинешь голову, и зеленая крыша опускается на тебя, а сквозь ветви сияет солнце и небо прорывается ангельской синевой, остается в глазах.
- Леонардо….
Нет, кто-то точно был рядом! Мальчик осмотрелся. Некто наблюдал за ним.
Высокий монах стоял в двух шагах от дуба. Капюшон закрывал его лицо и мальчик с любопытством заглянул снизу, но увидел лишь тени.
- Вы кто?
- Я твой друг, — голос монаха был тих и текуч.
- Как этот дуб? Он тоже мой друг.
- Да. Как этот дуб, как небо, как река.
Голос незнакомца успокаивал и словно давал силы.
- А правда он красивый? — Мальчик погладил ствол дерева. – Я хотел бы нарисовать дуб, чтобы его красоту увидели все, чтобы сохранить ее.
- Нарисуй, — согласился монах. – У тебя должно получиться.
- Правда?
- Я никогда не лгу. Скажи, чтобы ты хотел получить в подарок?
Мальчик не задумался и секунды.
- Я хочу помогать красоте природы. Хочу показать ее всем!!!
- Хорошо, — было слышно, что монах улыбается. – У меня есть такой дар.
Руки монаха были теплыми и сильными. Маленькие ладони мальчика утонули в этих руках, и он ощутил, как тысячи шипов терновника царапают кончики пальцев, как кровь наполняется светом и жаждой чего-то неведомого. Боли не было. Просто вокруг стало светлее.
Монах приподнял капюшон и поцелуем коснулся лба ребенка со словами:
- Владей этим даром, Леонардо, и пусть мир станет прекраснее.
Мальчик засыпал под дубом, как под сенью шатра. Образы уходили. И только улыбка дарящего все еще хранилась в душе ребенка. Загадочная и светлая улыбка, что он успел увидеть, пока капюшон целиком не скрыл лицо незнакомца, который раздает дары детям……

Я опять прохожу знакомым коридором. Темное дерево, но не черное, нет оно совсем не черно, оно просто темное, насыщенно коричневое, создается ощущение тепла. Коридор темный и я естественно ничего не вижу, просто знаю, что стены обшиты деревом. Именно таким. Я знаю, что впереди прямоугольник очертил пространство двери. Я иду. Я иду к тому, кто был близок уже столько лет. Собственно говоря, я знаю его столько же сколько себя. Он всегда был там. В моем сознании. Недавно я решила, что эта комната и есть часть моего сознания или подсознания. Я не знаю. Но скорее всего так. Потому что не может же он постоянно сидеть в помещении. Это глупо. Это не по нему. Впрочем он не всегда там. Но об этом позже.
Я иду вперед. Мне надо сделать еще пару шагов. Недавно по глупости получилось так, что он стал далеким. Наверное он решил оставить меня на время, чтобы я поняла, что же он значит для меня в этой жизни. Я знаю. Только он важен. Нет, есть еще важные элементы в этой цепи, но он самый важный. ОН ДОЛЖЕН БЫТЬ. БЫТЬ и делать работу для Бога. Я это всегда знала.
Несколько шагов и я открываю дверь. Он сидит за столом. Полутьма. Свет падает только на стол. Не знаю откуда, потому что ни следа лампы нет. Он сидит и как обычно водит пальцем по свитку. Я пришла. Я пришла. Ты слышишь, Я ПРИШЛА. К ТЕБЕ. ТОЛЬКО К ТЕБЕ. ТЫ ОДИН НУЖЕН МНЕ. Есть еще много, что мне нужно,но все это потом, следом, после. А вначале, первым, только ты.
Свиток сворачивается с шелестом в трубочку. Вот беда, с ними всегда так. Свитки всегда стремятся свернуться. Иногда тебя это раздражает. Но сейчас тебе все равно. Потому что ты ждал меня. Ты встаешь. Но не смотришь на меня. Ты садишься на подоконник. За окном темно. А всегда ведь был день или утро или вечер. Все равно что, только была картинка. ты показывал мне эти картинки и я понимала, что происходит или что произойдет. Ты сидишь на подоконнике.
- Я третья? — этот вопрос повис в воздухе.
- Да, — ты поймал вопрос ладонями.
- Мне трудно пока принять это.
- Попытайся. Это важно. Без тебя ничего не будет.
- Я пытаюсь. Но вокруг столько всего. К тому же второй…
- Ко всем придет осознание. К тому же вторая это ты. Он третий.
Я вижу как за окном появляется роскошная серебристо-ясная луна. Она освещает того, кто сидит на подоконнике, играет на его светлой коже и она как всегда словно сияет изнутри. Твой профиль совершенен. Как всегда возникает желание коснуться тебя ладонями. Подхожу ближе.
Ты поднимаешь руки и я могу положить свои ладони в твои. Сила стекает по пальцам, руки немного вибрируют — это очень приятно. Кроме того ты рядом. И этого достаточно для того, чтобы ничего не бояться. Еще есть твои глаза. Это особое, этому невозможно подобрать слова. Не буду… просто твои глаза смотрят в меня. Всегда.
Сердце наполняется покоем и любовью. Ко всем. К миру. К капле дождя. К солнцу, что начинает рассвет за окном. Так странно. Только что была луна, и так быстро солнце. Ты целуешь меня в лоб. Я счастлива. За окном все так же картина. Холм и третий на нем. Я уже говорила, что ты не всегда в этой комнате. Часто ты покидаешь ее. Чтобы работать. Иногда ты работаешь прямо тут. Время остановлено и ты что-то переставляешь. Потом опять запускаешь его.
- Прости меня, — мои слова должны были быть произнесены.
- Я прощаю. Ты же знаешь. Я всегда прощаю.
Мы смотрим на холм. Там третий. Все еще там. Но скоро он присоединиться к нам. Время не важно. Важно, что это будет. А я рада, что с тобой. С тем, кто так любит сидеть на подоконнике.

Несколько перебежек и Густав, вжавшись всем телом в пористую поверхность стены, заглянул в коридор, что пересекал узкий боковой проход. Ощутив, что руки, сжимавшие оружие дрожат, он пару раз глубоко вздохнул. Сердце глухо ухало где-то в висках. Страх липкой сетью захватил тело.
Быстро, всего секунд за десять, вспомнил Густав и неудачное приземление экспедиционного космолета, голую степь, которая обдала холодом его, единственного человека из команды, кто выжил в этом крушении, и полуразрушенный вход на базу. Потом он долго пытался найти тех, кто поддерживал базу в рабочем состоянии. Команду, которую их космолет должен был вывезти обратно на Землю.
В конце коридора мелькнула тень, и раздалось невнятное бормотание.
- Сколько же вас тут, — прошептал Густав, чувствуя, как капельки пота стекают между лопатками.
Стена за спиной приятно холодила. Белая, бугристо-пористая, она напоминала лед. Густав уже не помнил, сколько времени находится в этих коридорах, и теперь ему стало казаться, что бесконечная ледяная пещера никогда не выпустит его, Густава Каллаха — капитана экспедиционного отряда разведчиков, из своих цепких и глубоких недр. Ни души не осталось в отсеках станции. Команда словно канула в неизвестность.
Густав выглянул еще раз. На дальней стене в конце коридора была нарисована стрелка. Изображение почти стерлось от времени, но давало надежду. Еще раз убедившись, что заряда в бластере хватит на пару тройку врагов, Густав быстро добежал до стрелки и нырнул в какой-то простенок. Белые призраки, которых так много водилось в коридорах, проплыли мимо Густава. Они скрылись за поворотом, не заметив капитана.
- Выбраться, только бы выбраться, — сам себе говорил Густав. — Эти сволочи не смогут схватить меня. Я умнее их. Я ловок.
Уговорив себя, он побежал дальше по стрелке. Прямо перед поворотом в следующий коридор возникла белая фигура. Мгновенно среагировав, Густав выбросил правую руку вперед и луч бластера рассек призрака. Капитан успел заметить блеск маленькой стальной стрелы с ядом в руках призрака, прежде чем тот исчез в пространстве.
Торжествуя, Густав коротко засмеялся.
- Вот так! И это будет с каждым, кто встанет у меня на пути!
Он не заметил, как белым облаком завис над ним со спины второй призрак, как стальным блеском в его руках мелькнула стрела. Густав только почувствовал легкий укол в предплечье. Затем тело стало неметь.
- Гады! — почти беззлобно прошептал капитан, оседая на идеально белый пол. — Поймали.
Бластер выпал из рук. Изумленно Густав наблюдал, как оружие, что верно служило ему столько времени, распадается, оставляя за собой лишь пустоту. Белые фигуры подняли Густава и понесли. Сквозь ватную дремоту капитан успел услышать только несколько фраз.
- Вот еще один бедняга. Отнесем его во второй корпус. Пусть им занимается доктор Шведов.
Доктор Шведов отложил новенькую заполненную карточку больного Густава Каллаха и включил телевизор. Диктор с бархатистыми глазами газели и слишком правильным лицом безучастного манекена читала новости. Шведов опытным взглядом опознал в ней андроида.
- Популярная компьютерная игра «Лабиринт» находит все новые жертвы, — сообщила девушка-андроид. — Еще несколько пострадавших поступило в известную психиатрическую клинику. Больные находятся в тяжелом состоянии. Их…
Шведову стало неинтересно, и он отключил звук. Доктор подошел к окну. На улице несколько санитаров вынимали носилки из машины скорой помощи. Маленький щуплый пациент бился в носилках, пытаясь вырваться, но магнитные ремни держали крепко.
Несколько секунд на размышление и доктор, напевая популярную песенку и улыбаясь своим мыслям, сел за стол. Одно движение и скрытый экран компьютера мгновенно смоделировал над столом ледяную пустыню. В очередной раз, совершив по привычной траектории свое падение, экспедиционный космолет упал рядом с разбитым куполом базы.
Шведову показалось, что холодный ветер коснулся лица. Стены кабинета медленно истаяли. Пористый лед пробивался сквозь дерево обшивки. Лед приятно холодил спину. Рука сжимала бластер. Капитан экспедиционного отряда Шведов проверил заряд. Должно было хватить на долгое время. Неясная тень мелькнула в конце белого коридора. Надо было бежать….

Мы наблюдатели и заключенные,
Мы и шуты и короли.
В общую цепь безраздельно включенные,
Вечные пленники этой земли.

Тени и странники — суть одиночества,
Звездных скоплений плывут корабли,
Чтоб воплотиться однажды в пророчество,
В плен притяжения стремятся они.

Мы умирали под разными звездами,
Тая, горя или просто уснув.
А просыпались уже заключенными
В тесные коконы проданных снов.

\2012\

У чужого ада края нет,
Тропы скрыты, видно только стены
В лабиринте твой потерян след,
Только наши связи неизменны.
Как казалось, все ушло как дым,
Как казалось, ничего не стало,
Но не смог ты стать совсем чужим,
Средь других тебя всегда искала.
И теперь опять горя в аду,
На огне твоей неслышной боли,
От тебя к тебе я вновь иду,
Вспоминая старые пароли.

\2012\

Мы тайно обменялись именами,
Скрещением рук и светом юных звезд,
Что пролегли дорогой рядом с нами,
Неотличимо от ушедших грез.

Все вспомнилось и в океане кодов
Ловили волны, нити бытия.
И отклики не заданных вопросов,
Считали мы внутри самих себя.

Нас выносило океаном смыслов
На берег неопознанных миров.
Все оттого, что сердце не остыло
Из жизни в жизнь любило вновь и вновь

\2007\

Маттео был плотником. С юных лет он работал с деревом и умел создавать самую лучшую мебель в городе, да и на всем плато. Далеко разнеслась молва о юном мастере. Люди говорили, что у него волшебные руки, а кто видел Маттео в деле, тот не мог не восхититься, как быстро и ловко выполнял мальчик самую сложную работу. Но даже такое мастерство не давало мальчику заработка, чтобы прожить и осуществить свою мечту – построить для людей храм без единого гвоздя.
Однажды Маттео узнал, что известный плотник из города набирает подмастерьев себе на службу. Ему стоило только показать свое мастерство, как его тут же взяли.
Весело и с удовольствием работал Маттео, мечтая, как начнет строить храм, вот только немного скопит денег и заручится поддержкой мастера. И не было ему равных в любимом деле. Только все чаще требовал мастер простых и наскоро сделанных изделий, а не ручной искусной работы. Маттео утешала мысль, что когда-нибудь он будет делать то, что просит его сердце, когда дерево станет петь в его руках, как это бывало раньше.
Время шло, работы было все больше и некогда было уже думать Маттео о своем искусстве и храме для людей. Руки юноши делали свое дело, а душа засыпала. Все реже видел он свой будущий храм, все больше пустота заполняла сердце. Иногда у юноши возникало желание уйти от мастера, оставить все и посвятить все только своей мечте. Каждый день стал он просыпаться с этой мыслью, но не находил смелости сделать шаг в неизвестное.
И настал день, когда Маттео не смог больше работать с деревом. Руки не чувствовали, глаз не видел, сердце не радовалось. В этот же день Маттео был обруган мастером и оказался на улице.
Пустота в груди Маттео стала такой тяжелой, что с огромным трудом он смог идти прочь от мастерской. Он не видел куда идет, не понимал зачем. Только на закате Маттео увидел, что стоит над обрывом утеса безумного Ансельма. И тогда пустота сердца лишила его страха, и юноша сделал шаг вперед…

Утренняя полутьма. Маттео проснулся. Сердце гулко стучало в висках. Какой же страшный сон мучил его этой ночью. Неужели мастер сможет так поступить с ним? Неужели все может так закончиться?
Вновь и вновь видел он, как делает один шаг на утесе безумца, что смог улететь к солнцу. Вновь и вновь запредельная пустота расширялась в сердце, пытаясь убить остатки мечты. Маттео посмотрел на свои руки, что когда-то слыли в народе волшебными. Он не мог предать свой дар и свою мечту. И тогда страх перед неизвестным покинул сердце.
Спокойно, с улыбкой юноша вышел из мастерской и пошел на утес Ансельма. Он знал, что именно здесь должен построить свой храм, потому что это была его мечта

Он устал. Целый день работы в студии, запись. Он устал, но сейчас почти не чувствовал этого, потому что работа полностью поглотила его. Здесь он не ведал предела, стремясь добиться совершенства, того идеала, которое знало его сердце. Поэтому запись продолжалась вновь и вновь. Но каждый раз звук был не тем, что требовался. Он начинал раздражаться, затем злиться. Все были на пределе. Ощутив, что вот-вот сорвется, он решил сделать перерыв.

«Спокойно, спокойно», — билась в сознании мысль. И он немного удивился, так как слова показались ему отчужденными от собственного я. Словно кто-то другой успокаивал, обволакивая, забирая усталость. Он откинулся к стене, закрыв глаза, и глубоко вздохнул.
«Спокойно, все получится. Идеал – абстрактное понятие».
Он хотел поспорить, но не стал. Глупо было начинать спор с самим собой. Только с собой ли?
Это было странное чувство. Кто-то стучал в его сердце, душу, сознание. Кто-то пытался пробиться. Мучительное ощущение потребности в чем-то, в чем – он и сам не мог ответить. Это было обещание удачи и счастья.
Ему стало страшно. Он хотел довериться тому голосу, что звал его, впустить в свою жизнь, но не мог переступить грань, не мог сломать стену. Потому что это значило навсегда стать другим, поверить в невозможное, принять новый мир, и следовать своей Судьбе. Он был еще не готов.
«Сильный блок», — вздохнул кто-то.
Он потер занывшие виски. Страх отступил. Голос отступил. Он продолжил работу.

Жил да был на свете ювелир. Слыл он в своем городке отменным мастером и человеком увлеченным. Много времени проводил он за рабочим столом – придумывал и мастерил украшения, гранил драгоценные камни. Но больше всего на свете любил ювелир жемчуг. Впрочем, он бы никогда не сказал, что любит его, просто мечтал собрать жемчужины всех видов, что рождала на свет природа. Вот такая странность была у ювелира. Да и кто из нас без странностей?!
Каждую новую жемчужину нанизывал ювелир на нить, да не просто так, а чтобы составить самое удивительное ожерелье, что может быть на свете. Первыми в его коллекции появились несколько жемчужин с разных концов света. Каждую осмотрел он внимательно, каждую долго держал в руках. И понравилась одна из них ему больше остальных – была она гладкая, такая, что казалось сам ювелир отражается в ее выпуклых боках, и так скользила она между пальцами, что боялся он ее потерять, но в то же время могла задержаться в ладони и знал ювелир, что никуда она не денется от него.
Шло время, и составлял ювелир длинные нити из жемчужин. Вот стало их тридцать три, потом еще три раза по тридцать три, затем, тридцать три раза по тридцать три. Много разного жемчуга проходило через его руки, но всегда прежде, чем нанизать новый, глядел и перекладывал он свою любимую жемчужину. И однажды тяжелые нити просто не выдержали и оборвались. Сотни маленьких, больших, черных, розовых, белых капелек моря разлетелись по мастерской. Далеко раскатились жемчужинки, какие-то пропали под шкафами, некоторые закатились в щели, а какие-то убежали так далеко, что оказались за порогом комнаты.
Испугался ювелир, но, увидев, что в руках его осталась любимая жемчужина, успокоился. Пусть бы все пропали жемчужины, но она осталась! Насладившись своей драгоценностью, осмотрелся ювелир – мало какие жемчужины были рядом, так что легко можно было достать их, большинство сызнова надо было искать.
Хоть и мечтал ювелир когда-то собрать коллекцию из жемчуга, но сейчас холодно подумал о том, что было потеряно, и подумал, что соберет его потом, ведь раскатившиеся бусинки не мешали ему ходить по мастерской. Как и прежде каждый день доставал он свою жемчужину, рассматривал под увеличительным стеклом. Проскальзывала она между пальцами, отражала лицо ювелира.
И как-то раз заметил ювелир маленькое пятнышко на выпуклом боку жемчужины. Руки его задрожали, когда он увидел, как краска сходит с маленького шарика в ладонях. На пол упала жемчужина, но не укатилась, а просто раскололась на две половины. И понял ювелир, какую искусную подделку принял за истинную драгоценность!
В печали бродил он по мастерской, пока не заметил маленькую капельку жемчуга под столом. Тогда взял ювелир новую нить, крепче прежней, и стал собирать, что растерял когда-то. Жемчужину за жемчужиной. Пока не собрал все, что сумел найти. И увидел он тогда — мечта его почти исполнена, всего пары жемчужин не хватало ему, но он уже знал, где искать их.

Гоном гнали.
Уходила оврагами,
Звонкой гатью,
Да седыми туманами.
В клочья сердце,
А в глазах моих лед сухой.
Не со стаей.
Я всегда только лишь с собой.
Странник леса,
Убегающий по тропе.
Не добьете,
Я свободу найду везде.

/2010/

Кого-то портит доброта,
Кого-то розги наказания
И тех любовное признание,
Кто любит в жизни лишь себя.

В себя не верит кто порой,
Чужая вера тех излечит,
Но может также покалечить
И принести беду с собой.

Иные дети до седин,
В пустой обиде все разрушат,
И муки совести заглушат
Идеей — «Я такой один».

Другой унизиться готов
Для приобщения к величию,
А в том величие все отличие,
В наборе опустевших слов.

Различна мера бытия
Добра и зла в духовном теле
И каждому дано по вере,
По вере в Бога и себя.

/2010/