Эпилог прочитан
Я стаю у края
У Судьбы рассчитан
Путь до входа рая

Будет ли эпиграф?
Снова все начнется?
Жизненный автограф.
Небо засмеется.

Я стою у края,
Потому что руки,
Держат замирая,
Молча чьи то руки

Мамки-волчицы,
Сбившиеся в стаю.
Готовые загрызть любого
За своего волчонка.
В них узнаю себя я.
В диком оскале,
Ощетинившуюся на мир.
Этот мир пожирающий,
Топчущий детенышей,
Убивающий слепых волчат,
Наивно взлетающих,
В безумных мечтах.
В глотку вгрызусь ,
Диким воем резать душу.
За будущее волчонка.
Пусть в кровь изодрана.
Пусть в клочьях шкура.
Но детеныша защитить
Спасти смогу я.
Мамки-волчицы,
Сбившиеся в стаю.
В них диких,
Узнаю себя я….

Когда не будет голоса кричать,
Когда душа умрет, не будет песни
Когда весь мир забудет про тебя
Тогда лишь мы с тобою будем вместе.

Когда совсем останешься один
Когда друзья окажутся врагами
Тогда лишь мы тебя не отдадим
Мы украдем тебя у смерти сами…

Когда твой голос перестанет жить
Когда мечта рассыпется золою
Мы и тогда не прекратим любить
Тебе поможем встретиться с Судьбою

Мальчик сидел на холме. Он любил это место. В первую очередь за то, что отсюда была видна равнина внизу, бескрайние заросли пястового леса (как называли его коренные жители) и аккуратные прямоугольники плантаций.
Задул вечерний ветер. Закат был зеленоватый, в легкой дымке. Такой, как мальчик любил. Спутывая звуки, ветер донес обрывки фразы:
- Деррик, к тебе приехали! Где ты негодный мальчишка?!
Голос воспитателя терялся среди холмов. Нехотя, боясь оторвать взгляд от заката, мальчик поднялся. Но дальше пришлось бежать бегом, потому что грозная фигура Ларса — управляющего приютом, показалась возле корпусов. Как обычно высокий и грузный Ларс выделялся среди окружения, а тем более рядом со щуплым воспитателем Муном. Ларса невозможно было не заметить.
Получив уже ритуальный подзатыльник, Деррек вбежал в здание, где находился кабинет управляющего.
- Вот он, — Ларс вошел следом и грозно сверлил мальчика глазами. — Все время убегает на холм. Ничего путного из него не выйдет. Закончит на плантациях форджа вместе с разным сбродом.
Солидно одетый человек, сидящий в кресле, оглядел Деррека. Его взгляд, напротив, был доброжелателен.
- Деррек, я адвокат твоей семьи, — сказал мужчина. — Меня зовут Тар.
- У меня нет семьи, — насупился мальчик.
Деррек решил, что над ним решили посмеяться.
- Фактически нет, — согласился Тар. — Но твои родители успели оставить завещание. Ты, наверное, их не помнишь? По достижению пятнадцатилетнего возраста, по Законам Галактики, ты получаешь в полное владение дом в пястовых лесах и небольшую сумму на проживание.
- У меня никогда не было родителей, — голос Деррека дрогнул, он почувствовал, что у него появился шанс навсегда попрощаться с Ларсом и приютом.
- Не говори чепухи, — закричал Ларс. — У каждого есть или были родители.
- Мальчик имел в виду, что не помнит их, — мягко заметил Тар.
Он начинал нравиться Дерреку.
- Я забираю Деррека, чтобы он мог вступить в права наследования.
Почти незаметно адвокат положил на стол пару галактических кредитов.
- Я сейчас оформлю бумаги, — успокоился Ларс. — Честно говоря, я рад избавится от этого мальчишки. Странный он какой-то.
Управляющий скользнул взглядом по Дерреку и опять раздраженно крикнул.
- Что стоишь? Иди, собирай свои вещи.

Через полчаса Деррек и адвокат уже мчались в самоходке через холмы. Подставив лицо ветру, мальчик наслаждался так неожиданно упавшей на него свободой. Он жадно впитывал краски зарослей кустарника вдоль дороги и желто-сиреневого песка. Затем дорога уткнулась в плантации форджа. Широкая самоходка дальше двигаться не могла.
- Нам придется идти пешком, — предупредил Тар.
Деррек совсем этому не огорчился. Наконец-то он сможет разглядеть плантации и силианцев. На сборе форджа работали в основном коренные жители планеты. Это был тяжелый и опасный труд. Растения испаряли вещество, которое в итоге сводило сума батраков. Но никто не собирался отказываться от единственного пригодного товара на экспорт. За счет форджа, который продавался на топливо для космолетов, держалась главная торговая корпорация Силии. Агенты корпорации только начали исследовать пястовые леса. Ни лесные чащи, ни огромные луга с жесткой травой исследователи не жаловали.
- Держись ближе ко мне.
Тар достал из кармана спираль из трех витков и закрепил ее на кисти. Его солидный костюм нелепо смотрелся на фоне плантаций. Легкое нажатие пальцев и с тихим жужжанием от спирали отделился золотистый жук-охранник. Набирая высоту, он описывал все большие по диаметру круги возле мальчика и адвоката.
Идя по песчаной тропе между геометрически правильными полями, Деррек с любопытством рассматривал светло-лиловые полуголые тела силианцев. Один из них поднял голову от кустиков форджа. Лишь на пару секунд встретился Деррек взглядом с миндалевидными абсолютно черными глазами батрака. В этих глазах уже плавал туман форджа в едкой смеси с ненавистью. Мальчик отвернулся.
Дорога обернулась в конце размытой кромкой трав. Лиловые, сиреневые, фиолетовые оттенки переходили один в другой, волновались цветными полосами. А потом это богатство цвета резко оборвалось, превратившись в ровную сочную зелень.
Они прошли еще немного. Дом Деррек увидел издалека. Двухэтажный деревенский коттедж вырастал из трав на холме. Уже вблизи мальчик увидел, что дикие растения разрослись на стенах дома и подбирались к окнам. Не оставалось сомнений, что жилище заброшено давно.
Не испытывая страха Деррек легко вбежал по ступенькам на крыльцо. Ему казалось, что он проделывал это тысячу раз. Вот он бежит по траве, вскакивает на первую ступеньку, и ловко перепрыгивая с ноги на ногу, оказывается перед застекленной дверью родного дома. Он не замечал, что теперь витраж разбит. Мальчик видел все так, как было раньше. Из каких глубин памяти показались эти воспоминания, из каких темных расщелин подсознания всплыли картины прошлого, которого, скорее всего, никогда и не было.
Не желая пачкать туфли, адвокат с крыльца заглядывал в прямоугольную прихожую, пол которой был покрыт мелким сором, пылью Читать далее...

Ветер пронесся по улице, погладив глиняные стены домов, поднял песок, закрутив его в воздухе. Ребятишки возившиеся на пыльной дороге завизжали и сбились в кучу. День клонился к закату и рыжее солнце окрашивало городок всеми оттенками желтого цвета.
- Ансельм, Ансельм!!! Сумасшедший Ансельм идет!!!
Вихрастый черноглазый мальчонка бежал между распряженными телегами и мешками с зерном, сваленными на рыночной площади. Словно по волшебству из темных проемов, из всех закоулков стали выползать люди. Песок покрывал их одежду, и даже серые лица, казалось, впитали песчаную пыль.
Все смотрели на одинокую фигуру, бредущую по дороге. Ноги человека по щиколотку уходили в песок, а тело прогибалось под тяжестью тонких жердей с натянутым папирусом. Он смотрел себе под ноги, но иногда поднимал взгляд и тогда луч солнца придавал его глазам золотисто-янтарный оттенок, а сам взгляд уходил далеко-далеко, за горизонт.
Позади Ансельма двигалась толпа, но на расстоянии, осторожно, словно боясь, что безумие может затронуть и их. Они шли к окраине города. Ансельм шел туда и вел весь город за собой. Дети вылезли из пыли и побежали рядом, напевая песенку неизвестно кем и когда придуманную.
- Ансельм, Ансельм, безумный Ансельм. Упадешь, упадешь, сумасшедший Ансельм…
Человек опять смотрел на заходящее солнце, улыбался своим мыслям и шел дальше. Там, на окраине был глубокий обрыв над выжженным плато. И каждый день солнце пряталось за этот обрыв.
«Глупец», — шептала толпа. – «Он бросил вызов Богу. Он считает себя выше всех. Безумный наглец…». Ропот возрастал. Комья земли полетели в спину Ансельма, мелкие камни больно ранили плечи и руки. Один, особенно умело брошенный камень, попал по ноге и тогда Ансельм упал. Не отрывая янтарных глаз от горизонта, он молча поднялся и пошел дальше. Поднявшийся ветер, бросал песок в лицо Ансельма, трепал волосы.
Толпа дошла с ним почти до края. Ропот стих сам собою. Перекошенные злобой лица стали прежними. Их глаза были пусты.
Ансельм осторожно снял с плеч свою ношу, глубоко вздохнул и стал смотреть на небо. Он ждал. Ветер утих, а затем принес запах свежих лепешек из городка. Теперь он дул в спину городского сумасшедшего, стоящего над обрывом. Ансельм заглянул вниз, поднял папирусные крылья, закрепил их на плечах, попятился назад, и толпа безмолвно расступилась.
Он еще раз посмотрел на небо, на горизонт, где солнце превратилось в огромный огненный полукруг, обжигающий плато. Ансельм разбежался, ноги последний раз коснулись земли….
Толпа едиными легкими вдохнула сухой воздух, глядя, как темная фигурка растворяется в солнечном свете, как край оранжевого диска поглощает летящего человека. Глаза людей наполнились изумлением, а последний луч солнца оставил частичку света. То там, то здесь начали появляться улыбки на серых лицах. Неумелые, грубые, они освещали лица людей.
- Ансельм улетел на солнце, — тихо сказал кто-то, беззлобно, с надеждой.
- Ансельм улетел, — выдохнула толпа.
Люди стали расходиться, наступил вечер, и темнота накрыла пыльный городок. И никто уже не увидел, как внизу, на плато упала и разбилась темная фигурка, как ломались крылья. Никто не услышал последнего вздоха городского сумасшедшего, Ансельма, улетевшего прямо к солнцу.

Когда огромное алое солнце поднималось над городком, на утес Ансельма приходил юноша с ясными глазами. Неторопливо он доставал скрипку из футляра, разворачивал ткань, что скрывала инструмент от вездесущего песка и, посмотрев на восход, закрывал глаза.
Каждую последующую секунду Лоренцо проживал в звуках, вылетавших из-под его смычка. Он жил в мелодии, уносясь из городка, затерянного в песчаном предгорье, умирая и возрождаясь в каждой ноте.
Как сладко звучал голос его скрипки. Как горько он звучал. И не было во всей округе человека, кого бы не затронула скрипка Лоренцо. Повинуясь умелым, волшебным пальцам юноши, скрипка сплетала звуки в невиданные гармонии. И люди шептались: «Должно быть, сами ангелы играют руками Лоренцо».
Он играл, забыв о себе. Он жил только когда играл. Это наполняло юношу невиданным счастьем. И люди слушали скрипку Лоренцо, что играл с восхода до заката солнца на утесе безумного Ансельма. Они приходили туда, чтобы услышать волшебное пение пальцев музыканта.
Люди плакали и смеялись. И были счастливы. Их души расцветали вместе с мелодией скрипки и наполнялись любовью.
Однажды, Лоренцо как всегда играл на своем обычном месте и к вечеру заметил человека, терпеливо ожидавшего неподалеку, пока солнце не зайдет за утес.
Человек восхитился чудесным мастерством юноши и предложил играть в его таверне. Лоренцо согласился. Ведь скрипка была его жизнью, а где играть было не так уж важно. Его будут слышать люди и это было самое главное.
С этого дня скрипка зазвучала в таверне на центральной площади. Лоренцо стал получать деньги за свой труд, что не могло не радовать бедного музыканта. Те, кто привык слушать его на утесе, иногда приходили сюда, но все реже и реже. А постоянные посетители таверны не замечали одинокую фигуру со скрипкой или хотели слушать те песни, что так часто сами распевали за кружкой ячменного напитка.
Лоренцо играл, то что его просили. Ведь он любил свою скрипку и желал подарить магию звуков и гармонию людям. Его прежние слушатели совсем перестали приходить в таверну. А Лоренцо не заметил этого. Как не заметил, что тяжела стала для него скрипка, что сам он все смотрит и смотрит в глаза людей, словно ищет чего-то и не находит. От чего его скрипка становится еще тяжелее, а струны нечисты.
И приходит минута, когда скрипка Лоренцо больше не повинуется своему хозяину. Он проводит смычком по струнам, но те лишь скрипят в ответ, а смычок выпадает из рук. Юноша падает на колени. Чужая скрипка лежит перед ним. Часть его стала чужой. И он плачет, понимая, что потерял. Пустота. Скрипка Лоренцо мертва.
Несколько часов сидит он перед своей скрипкой. Решив, что музыкант сошел сума, хозяин таверны выгоняет его на улицу, где начинается рассвет. И огненное солнце поднимается в небо. Пока солнце низко, его лучи накрывают дома алой полосой света. Широкая полоса, похожая на дорогу, дорогу, которая обрывается на утесе Ансельма.
Лоренцо смотрит туда, где кончается свет и где край утеса разделяет дорогу и пустоту. Медленно, он идет по алой дороге, скрипка раскачивается в беспомощной руке. Он идет туда, где самый край и сердце его разрывается от боли, потому что жить без скрипки, жить без гармонии он не может. Лоренцо идет вперед и видит, что возле края утеса безумного Ансельма сидят люди. Те, кто всегда приходили слушать его игру. Кто ничего не просил, а только слушал и понимал, кто жил вместе с его скрипкой.
Он видит их приветливые лица, полные любви. Той любви, которой когда-то сам научил их. И его руки сами поднимают скрипку.
Лоренцо остановился и повернулся к восходящему солнцу. Смычок коснулся струн.
«Словно ангелы играют его руками», — сказал кто-то.
И все молча согласились. И глаза их наполнились светом…

Каждый вечер Серхио проходил по песчаной дороге через городок, чтобы ровно на закате солнца оказаться на утесе Ансельма. Он садился на большой камень, доставал холст и когда нижний край розово-желтого диска касался горизонта, Серхио начинал писать. Серхио был художником.
Руки юноши летали над холстом, словно краски ложились сами. К наступлению темноты обычно картина была готова. Все краски закатного неба оставались на холсте, оживали и радовали душу. Никто на свете не мог так искусно изобразить закат.
У Серхио было много картин, но ни одна не походила на предыдущую.
Люди с окраин хвалили Серхио, но никто не покупал картин. Поэтому художник был беден.
Однажды в городе Серхио встретил своего знакомого, тот увидев талант друга, сказал, что художник может хорошо заработать и даже стать модным. Только надо перестать рисовать закаты, которые сейчас никому не интересны.
Серхио решил попробовать. Ему сделали заказ на портрет и заплатили много денег. Так и стал художник изображать то, что закажут, а сам думал «Вот скоплю денег и вернусь на утес Ансельма и напишу закат какого еще не было».
Шло время и Серхио действительно разбогател. Он был мастером и его талант охотно покупали заказчики. У художника появился дорогой дом, отменные холсты, краски, привезенные из-за моря купцами. Теперь он мог вернуться к закатам.
И как-то вечером Серхио действительно вышел с холстом и красками, направился к утесу Ансельма. Как когда-то он расположился на камне и не отрываясь смотрел на линию горизонта. Солнце краем зацепилось за землю, небо окрашенное всеми оттенками красного и золотого манило к себе.
Серхио взял кисти и провел несколько линий, потом рука его дрогнула. Он снова посмотрел на небо и нанес на холст пару мазков. Руки его опустились.
Серхио не мог вспомнить КАК рисовать такие закаты. Сердце мучительно сжималось, а руки не хотели слушаться его.
Солнце почти зашло за горизонт. На черном камне сидел Серхио. Холст упал, песок засыпал его. И Серхио понял, что больше никогда не сможет написать ни одного заката…..

На окраине городка. В доме с окнами, выходившими на утес безумного Ансельма, жил гончар Герерро. Совсем один был Герерро в этом мире. Ничего не было у него, только гончарный круг и кусочек глины. Лишь за работой забывал Герерро о своей бедности, одиночестве и страхах.
Великолепным мастером был юноша. Его посуда хорошо продавалась, но так как была проста и безыскусна, как и большинство жителей городка, то цена ей была не высока. Не для продажи, для себя создавал Герерро самое прекрасное, что когда-либо выходило из-под рук человека. Дорогого стоили такие работы, только мало кто из бедняков, что жили так же скудно, как гончар, могли позволить себе купить их. Да и не к чему были такие вещи нищим угольщикам, поденным рабочим и прачкам. Так думал Герерро.
За работой мечтал он о времени, когда сможет трудиться только для создания тех вещей, что радуют его глаз. Так как простые плошки и горшки для простых людей, не смыслящих ничего в искусстве, стали привычны для его рук, обыденны и неинтересны. Но Герерро должен был работать, продавать созданное быстро и просто, чтобы прожить.
Каждый день проходил в труде. Каждый день был наполнен мечтами и обыденностью. И никак не удавалось Герерро достичь того, что так хотелось. Да и для кого? С каждым днем чувствовал гончар, как холодеет его сердце, как ожесточается. Он не мог больше видеть простую утварь и людей, что покупали ее. Все на свете стало казаться препятствием между ним и его мечтой. Только все труднее было создать то, что радует душу, только все меньше веры было в то, что есть на свете люди, что захотят это увидеть.
Однажды Герерро просто не смог прикоснутся к гончарному кругу. И виделось ему, что создает он что-то, но не было глины в его пальцах. Нечего стало продавать ему. Нечего стало и есть ему. Лежа в мазанке, страдал Герерро от холода, что сковал сердце и душу.
Торговец зерном, что проходил мимо, увидав раскрытую дверь, вошел в дом к гончару. Сердце его наполнилось сочувствия к трудолюбивому парню, но не знал он как помочь. Растеряно смотрел торговец на пустые стены. Только в одном месте увидел он чудесные работы, что сотворил Герерро для своей души. Восхитился торговец, заворожено смотрел на изящные чаши и вазы.
- Твои работы так хороши!! Почему раньше ты не показывал людям, на что способна твоя душа?!
Приподнялся Герерро на постели, чувствуя, как больно бьется сердце о грудь. Не хватало воздуха.
- У меня нет таких денег, чтобы по достоинству оценить твой труд, мастер, — продолжал торговец. – Но я везу зерно на продажу. Возьми же столько, сколько пожелаешь, только отдай мне что-нибудь из того, что есть у тебя.
- Много мне не надо, — сказал гончар. – Бери, что нравится тебе, а мне дай мешок зерна.
На том и порешили. Уехал торговец и не успел Герерро намолоть муки на лепешки, как новые гости пожаловали в его дом.
Люди шли весь день. Руки их не были пусты, сердца их были благодарны и полны восхищения и радости при виде искусства молодого гончара.
На закате солнца Герерро сел на пороге своего дома. Дома полного даров и людской радости. Он чувствовал, как сердце его освобождается от страха и холода. Он долго смотрел, как солнце садится за утес безумного Ансельма. Ночь обещала быть теплой, нежной и счастливой.

Один человек имел сад, который приносил ему каждый год хороший урожай. Спелые, сочные плоды славились на всю округу своим вкусом и красотой. Сын этого человека, когда возрос в годах, то стал помогать отцу в работе по саду, в сборе урожая. Он был очень быстр и нетерпелив, что впрочем свойственно молодости. В первый же год помощи отцу, мальчику так не терпелось помочь ему в работе, что едва плоды стали созревать он начал собирать их в корзины и продавать. Люди покупали плоды, но испробовав их, тут же возвращали весь товар обратно. Плоды, что собрал мальчик были зелены.
Со слезами вернулся мальчик домой. Он спросил отца в чем его ошибка. Отец ответил, что не время отвечать на его вопрос. Каждый день подходил мальчик к отцу и каждый раз получал один ответ. «Не время». Спустя некоторое время, отец взял мальчика за руку и повел в сад. Он сорвал с одного дерева зеленый плод и протянул сыну. «Попробуй» … мальчик испробовал плод и сказал, что тот слишком кислый. Тогда они пошли к другому дереву и мальчик получил другой плод. Испробовал и его. «Этот плод вкусен и сочен», — сказал мальчик. «Понял теперь в чем твоя ошибка?» — спросил его отец. «Да, отец», — радостно ответил ребенок. — «Каждому плоду свое время». Отец только улыбнулся.
… Если умный человек не срывает раньше времени плоды с дерева, так как они зелены и невкусны, то почему же торопит он время событий в своей жизни. Каждый поступок, каждое дело должно вызреть. И беда человека в том, что видя спелость плодов природы, он не видит насколько созрели плоды дел его и пришла ли пора свершиться пути его….

Как познать непознаваемое? Как понять, не имеющее объяснений? Легче забыть себя. Легче говорить прописными истинами. Но как осознать, если нет слов? Только сердцем….Я знаю, что значит подчинить жизнь свою единой в многоликости цели. Что значит дышать одной мечтой, которую не избыть и не пережить. Я так давно знала все это, что не могу удивляться приходу ожидаемого. Я так давно верила, что моя вера стала моей жизнью. Но как могла я думать, что найду мечту не там, где искала? Разве могло быть сравнение? Любая аналогия была ничтожна и бессмысленна, как слезы безумца, живущего во мраке. Разве мог кто-то показать Путь? Мог ли существовать еще кто-то, положивший жизнь свою на алтарь одной цели. Соединить несоединимое, открыть и рассеять по свету. Только один – это должен был быть только один. Так шептали мне ангелы во сне, а еще раньше в утробе матери сказали истину и обрекли на огонь знания. Но цель одного невозможна без цели другого, и тогда один стал запертой дверью, а другой ключом. А достижение цели станет только одним шагом для другого, только шагом к предназначенному. Но как осознать, что воля человека может быть настолько безгранична, что человек может подчинить самого себя, отдать себя на следование одному Пути? И когда я сравнила несравнимое, когда соединила два духа в один, тогда только на йоту приблизилась к разгадке. Я поняла, нет, сердцем открыла, как можно творить жизнь из пустоты, из ничего, из абсолюта… Стоит только заполнить тишину узором звуков, которые больше, чем мелодия, больше чем музыка. И тогда возможно все. Можно сделать время объемным и многогранным, остановить его или пустить быстрее. Можно сделать законы физики бессмысленными. И тогда голос не будет просто звуковой волной, а станет почти осязаемым, станет просто добротой или улыбкой, сочувствием или поддержкой. Голос заполнит сердце до краев, обретет объем. А звук станет квантом света… и тогда я пойму, что он действительно рядом, а тот другой действительно придет ко мне…

Не жалей о прошлом. Все прошло и стало пеплом, все прошло и стало частью твоего опыта. Впереди будут новые ошибки и новые победы. Да, можно было сделать иначе, но это была бы другая жизнь. Все равно мы творим историю, мы лепим ее из песка вечности, что так и норовит утечь сквозь пальцы. Мы вершим нечто, что можно назвать реальностью. Хотя бы для нас, хотя бы теперь. Завтра? Оно всегда здесь, как и вчера. И мы идем по тонкой леске времени, прорываемся через пласты, утекаем по веткам. Это лишь жизнь здесь. Сейчас. Там. Потом. Это жизнь.

Пророки не отрекаются от своих слов, потому что не имеют силы это сделать…

«… пророчество понимается,как вторжение божественного в историю, как видимое глазами немногих.Характеризуется высоким уровнем символического мышления. Одна из форм нравственной диагностики, проявляется через угрозы, предупреждения, знаки, сны, знамения и видения. Выражается через обличения, песни, стихи, плачи, поступки. Истинное пророчество характеризует верность голосу. Истинного пророка — верность знамению, непримиримость и неподкупность. Заканчиваются с прекращением Божественного попечения….» (Энциклопедия Знаков и Символов)

Люди не знакомые с временем считают, что очень легко поменять поток, исходя из своего желания. Но к сожалению или счастью это не так. Если бы каждое отклонение от потока ощущалось человеком, как болезненное состояние не покоя и боли, то ошибок было бы намного меньше. Ключевые точки изменить нельзя. Нельзя — невозможно, нельзя — не допустимо. Если видеть, что приносит каждый поступок… если чувствовать эти точки… все получалось бы иначе. Сверка с точками помогает узнать верны ли твои поступки.

…не думай, что ты безумен, ибо для одного из миров твое безумие окажется истиной…не бойся говорить, что думаешь, кто-то да услышит, не бойся, что тебя не пойму — всегда найдется тот, кто мыслит так же…

..»Физика и философия времени» довольно странная книга — за умозрительными конструкциями стоят простые мысли, четкие и не допускающие второго толкования… но все равно для умеющих читать между строк, для тех кто видит и понимает…зерно внутри посеяно….

Седьмой уровень допуска — «Эта птица дятел»
Шестой уровень допуска — «Эта птица дятел. Он умеет летать и живет на деревьях»
Пятый уровень допуска — «Эта птица дятел. Он умеет летать и живет на деревьях. Питается насекомыми. Долбит дерево»
Четвертый уровень допуска — «Эта птица дятел. Он умеет летать и живет на деревьях. Питается насекомыми. Долбит дерево. Но всегда стоит хорошенько подумать… »
Третий уровень допуска — «Эта птица дятел, потому что ее принято считать таковым»
Второй уровень допуска — «Эта птица дятел, но не все так просто»
Первый уровень допуска — «Эта птица дятел, но на самом деле это не дятел и даже не птица»

Сфера с рассыпанными звездами накрывает мир. Сложные рисунки разбрызганы по темному холсту.
«Братья разлили молоко» — губы шепчут слова древней сказки.
Сквозь сотканный из тумана хеиин все немного размыто.
Древнее имя поднимается из глубины духа, бьется в памяти, вьется нитью, которая обрывается на самом краю воспоминания. Внутри все помнит и знает. Дух помнит ощущения от звучания имени. Помнит звук поднимающийся из самой глубины, объемный, сильный. Плавные переходы и короткие обрывы.
Так надо вспомнить его.

Когда миллиарды точек проносятся сквозь сознание, когда Тьма материальна и ее можно пройти насквозь, обдуваемым ледяным ветром Вечности. Когда наступает время иных реальностей, иного неба и иной земли. Когда…
…Иду навстречу двум световым точкам, создающим нежно-сиреневое сочетание невозможности. Ощущаю, как ветер колышет невесомый хеин вокруг головы. Вспоминаю ночь огней. Желтовато-белый полумрак Храма расступается. Тот кого знаю стоит возле сферы. Его лицо текуче как песок моей земли. Теперь оно постоянно ускользает от внимания, но я помню каким оно должно быть. Только глаза, только энергия его заполняет Храм. Теплая, убаюкивающая страхи, возрождающая огонь. Его невесомые как крылья бабочки руки проходят сквозь сферу, достают бело-голубые огни. Мои ладони рождают такой же огонь. Мы помним нашу Силу. Мы верим в нее. Здесь я постепенно познавала ее в Храме и в стене тумана за ним, под близкими звездами, густо намазанными на цветные лоскуты неба. Световые потоки поднимают нас вверх, вокруг сферы. Обруч пульсирует. Мы хранимы и храним.

Ощущение точки возврата и изначальности событий остро пульсирует по венам. Этих лет не было. Этой боли не было. Тьмы не было. Все вернулось и счастье возвращения затопило сердце. Добрые верные друзья встречают на пороге. Я всматриваюсь в знакомые лица, буд-то заново узнаю их. Не понимаю почему когда-то оставила тех, кто действительно вдохновлял, кто действительно стал даром для души. Это возвращение во время ДО.. в годы, когда не была познана другая сторона. Только душа уже знает все и готова к повтору — событий, но не ошибок. Опыт остался и разложен по полочкам. Опыт шепчет о том, как обманчиво все может быть и рассказывает как тает туман. Я словно была тяжело, смертельно больна и неожиданно мне сообщили, что я буду жить. Я пошла на поправку. Я проснулась. Для нового начала. Со мной опять те и то, что важно из прошлого, кое-что из полученного по дороге, но только самое ценное. Остальное далеко. Я далека от остального. Со мной всё. Со мной все. И тот, кто от рождения идет по небесам, и тот, кого выбрало время и одиночество, и тот кто… все мы опять вместе… те кто…

То, что само себя поставило выше всего не нуждается в превознесении.
Да, наши морали лежат в разных плоскостях, они параллельны и видимо никогда не пересекутся. В мире нет только черного и только белого. Если кто-то рядом, это не значит, что он доволен всем и готов сносить любое отношение. В спектре больше красок. Эта параллельная мораль с черно-белым видением мира и людей, однако, обладает странным обратным свойством. Странность заключается в том, что миру предписано относится многоспектрально к тебе. Мир черно-белый, но видеть должен в цвете, полностью понимать, догадываться почти телепатически, ценить через сочетания всех цветов. Не странно ли?
В этом логическом хаосе, наша мораль бушует. Из такой борьбы трудно выйти без ущерба для себя, так как принять правила параллели почти физически не возможно и более того — смертельно для собственной личности. Ведь параллельная мораль нарушает законы Вселенной, разрушает гармонию нравственной основы по отношению к миру. «Делайте другим то, что хотите, чтобы делали вам»… в той параллели это звучит иначе — «Делай другим то, что ты НИКОГДА не примешь в свой адрес». Плохо то, что не санкционировано мной. Все вокруг черно-белое, но я в цвете.
Система допускает такие баги до определенного момента и по своим причинам. В первую очередь для своих целей и уроков. Но черно-белый мир полон иллюзий. Свет не виден на белом фоне. Искажение красок. Черное — это белое. Белое — это черное. Не для того ли, кто сам имеет иное свечение. Для живущих во тьме, свет и есть тьма. Пока не внесен будет источник абсолютного Света. А Система позаботится об этом.
Вот только пересекутся ли параллельные? Можно ли подняться на другой уровень, пребывая в иллюзии возвышения? Только время даст ответ.

Грусть принесенная изменившимся ветром в самую глубину сердца. Та, иная грусть, печаль другого человека. Глубокая и неизбывная внутри себя, так как не имеет под собой основы в субъективной основе души, в которую была занесена. Словно споры инопланетного растения. Они незаметно прорастают внутри, разрастаясь по душе, скрываются на время, но как только ветер переменится, сразу спешат показать свои странные щупальца. Хватают за сердце. Заставляют выворачиваться наизнанку той болью, что невозможно объяснить, ни даже аргументировать как-то. Она падает в этот мир слезами. И что делать с ней непонятно. Свою боль можно проанализировать и найти противоядие. А что делать с иным? Как рационализировать лишь ощущаемое внутри. Как заглушить зов иного сердца. Всего слишком много… и так мало того, что отзовется… а ведь спасение такое простое…

..нашла тебя у самой стены, где темно и воздуха хватает ровно на пол вздоха.. скрюченная фигура, сидящая на полу… в темноте… в одиночестве.. просто касаюсь ладонью, просто беру за руку и мы идем, ты даже не сопротивляешься, как это часто бывает, та просто идешь на тот свет, что я вижу впереди, белый проем далеко в коридоре тьмы.. мы просто идем и мы одно… белая комната как пограничный пункт, знакомая уже, выходов много и в темный проем мы не проходим, за другим виден чудесный сад, но он слишком ненатурален — это тоже не для нас, выходим в ночь к звездному небу, низкому, с густыми мазками звезд, наше небо, именно его не хватает у той стены, где дышать нечем, потому что там уже нет ничего…. мы сидим среди прохлады той вечной ночи, что может стать лекарем и твое лицо спрятано на моем плече, и ты плачешь слезами ребенка, облегчающего свои обиды из самой глубины сердца.. глажу тебя по голове, покой растекается вокруг… надо всего лишь окунуться в наше небо.. коснуться его руками и вдохнуть его в самое сердце, чтобы оно ожило там… ведь я помню, значит и ты можешь это вспомнить… мы помним..

Поднимаясь вверх. В ясное лазоревое небо. Ощущать и видеть того, кто еще не воплощен, но уже ЕСТЬ. Чье БЫТИЕ было, есть и будет. Всегда. Видеть улыбку, чувствовать ее всем сердцем, до дрожи и сладкой радости в душе. Той радости, что разлетается тысячью прозрачных шариков в клетках тела. Видеть свет. Видеть что-то иное. Мои множества лиц направлены в стороны миров. Их так много. Они разные. Миры видны все одновременно и наслаиваются друг на друга. Проступают цветными островками, прозрачными фигурами и оттенками. Их легко спутать.