жду с потаенным интересом
когда Сальери, отомщен,
умрет отравленный вином,
и Пушкин попадет в Дантеса.

тогда пойдет кровавый снег
на белоснежнейшую землю.
я чудесам таким лишь внемлю.
на что мне богочеловек.

у меня мало пространства для эмоций, и я радуюсь каждой вспышке оных – даже если они связаны с чем-то не совсем положительным.

умираю от собственных парадоксов – постоянный устойчивый социальный голод против любви к уединению и комфорту; лень, мечтательность – и отвращение к безделью; спокойствие как основная жизненная цель – и тоска по эмоциям и чувствам, придающим жизни полноту.
Возможно, я снова возвращаюсь в свои тринадцать лет, когда мои дневники пестрели записями вроде: «хоть бы что-нибудь произошло».

По большому счету это очень, слишком банальная песня. Больше всего мне не нравится, когда в конце звучат эти тупые терцовые ходы, да и вообще сам Робби Уильямс относится к разряду моих неудобоваримых.
Но просто я тоже – me to -

I just want to feel
real love

Лето, я просмотрела уже кажется около миллиона серий «Sex and the City», лето, тополиный пух. Кошка иногда прыгает на колени и сходит с ума, когда ей чешешь за ушком.

Прочитала «Старик и море». Начинается эра Хемингуэя. Просто и давно пора.

Большинство событий моей жизни не происходят, их приходится придумывать. Мое воображение – это кажется единственное, что работает неустанно. Творит и творит золотые горы. Сегодня я видела очередной из этих снов.

А потом слушаешь другие песни Робби (ведь есть же и другие), и думаешь – вот фигня, надо же, черт, какая тупая фигня.

Зачем они приходят, эти нежные сны? Почему люди, которых вы не можете видеть в реальности, хотя очень хотели бы, садятся к вам на подушку у изголовья?
Просыпаешься, и весь день наполнен остатками, обрывками, послевкусием такого сна. А потом ничего не меняется.

Нет, ничего, можно и послушать иногда эти банальные грустные (пусть и неискренние) песенки
Робби Уильямса – придуманного, несуществующего, совсем как сны, в которых можно к недоступным и далеким приблизиться и поцеловать.

входит-выходит, входит-выходит (в интернет)

Ненавижу безделье. По большому счету, мне нечего сказать миру, и свободное время для осмысливания происходящего мне не нужно, потому что нет происходящего…

Книга Павловой «Ручная кладь» как тот печально известный чемодан без ручки – жалко времени читать, а вроде и не читать жалко кладь эту.

Вчера встала с мыслью, что нет дел, некуда идти. Сегодня встала с той же мыслью. В ожидании других мыслей смотрю фильмы.
«Амадей» Формана, например. Сплав Реквиема и погребения Моцарта всегда вышибает слезу.
Нет эксперимента, нет новизны. Нет ничего угнетающего массовое сознание. И все же, смотреть равнодушно невозможно. Это особый талант, заставить зрителя поплакать.

Шумят пыльно-зеленые ветки. Давно не пишу стихи. Аромат таинственный потерян. Обычно я всегда пишу в связи с увлечениями, а их-то и «не». Главное – нет увлечения жизнью.

Вместо этого днями напролет играю в игру супершарики.

Почему ничего не меняется? И если меняется, то что?

Стала спокойна как свинья. (К вопросу об изменениях)
Смешно то, что если я собой недовольна, то недовольна внешним видом, поведением, дефектами самопрезентации, недостатком оформленности. Моральная сторона (то есть внутренняя мотивация внешнего) не вызывает у меня такой досады, такого кризиса.
Мучительно хочу презентабельной формы, жажду красоты, собственного стиля. По большому счету, все это не приводит к большим улучшениям. Одеваюсь я комфортно и неброско, но при этом не красиво. (Не «некрасиво», а «не красиво»).

Лето. Меньше всего мыслей во мне о существенном, эмоциональная жизнь замерла, глаза не блестят. Начинаю чувствовать себя кактусом - так же обитаю в пустыне, и почти не нуждаюсь в поливке.

«Я привык вообще то думать, что логика – универсальное орудие, а сейчас я все больше замечал, до какой немалой степени польза логики зависит от того способа, которым ее употребляют. С другой стороны, наблюдая за учителем, я и сразу уже осознал, и чем дальше, тем сильнее осознавал в последующие дни, что логика может дать огромную пользу лишь при одном условии: вовремя прибегать к ней и вовремя из нее убегать.»

Пожираю Умберто Эко. Не помню, когда чем последний раз так зачитывалась.

«неустанный труд воображения – сила, которая, сочетая идею горы с идеей золота, способна породить идею золотой горы.»

лягушка лапками взбивает молоко -
все ей бессмысленно, опасно, нелегко,
но где рука, что поместила в банку?

проходит время чередой своею
рывки слабеют, молоко густеет…
и смерть идет попробовать сметанку.

Этой весной я 1) не видела, как зацветает сирень
2) так и не влюбилась.

Очень спокойна. Загоняю эмоции внутрь, собираю в комочек, в маленький комочек с острыми углами. Теперь моя печаль не проявляется в поведении, и мало заметна.

Когда хочется писать стихов, нужно читать Хименеса. Дело в том, что Хименес уже написал все, что мне хотелось бы. (То есть это конечно анти-рецепт).

Да сотворим имена.

Нам недолгая жизнь дана.
Жизнь вещей - и та коротка.
Остаются навеки одни имена:
не любовь - о любви строка,
не цветок - названье цветка.

У любви и цветка
жизнь - бессмертье, когда им даны имена.
Да сотворим имена.

***
Порядочно ли это – быть спокойным?

Когда я была в Москве, вдруг появилось ощущение: моя сущность, мягко касаясь ногами, идет прочь от меня, туда, где просторно и светло – она отправилась в путешествие. Просто кружилась голова от этого ощущения.

Почему опять лето?

***

Алкивиад – о Сократе («Пир» Платона):

«этот Марсий приводил меня часто в такое состояние, что мне казалось - нельзя больше жить так, как я живу. И ты, Сократ, не скажешь, что это неправда. Да я и сейчас отлично знаю, что стоит лишь мне начать его слушать, как я не выдержу и впаду в такое же состояние. Ведь он заставит меня признать, что при всех моих недостатках я пренебрегаю самим собою и занимаюсь делами афинян.
Поэтому я нарочно не слушаю его и пускаюсь от него, как от сирен, наутек, иначе я до самой старости не отойду от него. И только перед ним одним испытываю я то, чего вот уж никто бы за мною не заподозрил, - чувство стыда. Я стыжусь только его, ибо сознаю, что ничем не могу опровергнуть его наставлений, а стоит мне покинуть его, соблазняюсь почестями, которые оказывает мне большинство. Да, да, я пускаюсь от него наутек, удираю, а когда вижу его, мне совестно, потому что я ведь был с ним согласен. И порою мне даже хочется, чтобы его вообще не стало на свете, хотя, с другой стороны, отлично знаю, что, случись это, я горевал бы гораздо больше. Одним словом, я и сам не ведаю, как мне относиться к этому человеку »

мучения посредственности при виде философии.

То есть большинства, то есть всех. Заниматься философией, увлекать свой ум философией, и жить, проживать её – совсем разные вещи. Этот вид антагонизма становится у порядочных людей источником острого стыда, перерастающего затем в замятие, смирение, компромисс.

Клеопатра в пьесе Шоу, провожая Цезаря, говорит примерно то же, что безмозглый красавец Алкивиад о Сократе: она горюет о его отъезде, но была бы вовсе не рада если бы он остался…
(Цезарь здесь это вообще такой Сократ, чудом получивший власть, но еще и Сократ, оставивший майевтику, так как понимает – сделать людей лучше невозможно.)

Кажется, перечитала Шоу. Пять пьес за два дня, массивных, мыслепобуждающих. Убеждающе-побеждающая сила Шоу вызывает к жизни образ больших челюстей, прожевывающих сознание читателя, без всякой элегантности и утонченности – грубый помол.

Мне кажется, есть две личные причины, повлиявшие на его писательское творчество – во-первых, остро-критическая направленность ума, во-вторых, непоколебимо здоровая психика. Ничего романтизирующего, божественного, мистического, вялого – ему это попросту неведомо, «не дано».
От соприкосновения с подобным мышлением неизбежно возникает ощущение ограниченности (то же самое я испытала, читая Герцена, хотя тот, конечно, человек своего времени, то есть проканифоленного романтизмом 19 в.). Но, разумеется, Шекспир XX века.

Записываю фразу, то, чем живу один месяц:

Мне известен только один вид свободы – это свобода делать или не делать усилие. Над собой, над людьми, над ситуацией.

А сегодня – следствие: жизнь приобретает смысл посредством волевого усилия. Никак иначе.

В этом, кажется, смысл народной мудрости, связанной с преодолеванием горя с помощью труда, работы. Ключ тут не в физическом, грубом труде, а именно – в наличии волевого усилия, устремления делати. «Дело надо делать».

Воссоздавать смысл, каждый раз заново. Почему не получается жить с этим знанием (как и с любым)?

Я скоро вернусь.