нежность летает в воздухе
хватает меня за шапку
щекочет рот, раскрытый в улыбке,
надо сказать, у нее мягкие лапки,

она идет ими бесшумно,
по городу, в свете дня
мне все кажется, что вот сейчас она спасет мир,
но получается - только меня.

Стихи пишутся, словно
выдаиваешь из себя
(как из священной коровы).
Процесс этот приятен, ощущения
постфактум – полное опустошение.

***

Я облезлый Орфей,
я надзвездная пыль,
Не сказка, да и не быль,
я голодный тот крокодил,
Который луну проглотил.

А теперь ему сыро, темно,
Чернота так и прет в окно.

Пыль не блестит, Орфей не поет,
Чернота изо всех щелей так и прет.

Он один, он совсем один,
Несуразнейший мой крокодил
с большим животом.

***

Я иду к вечному дну
То ли падаю, то ли тону,
Но нельзя распознать вину,
И причину,
По которой я гибну.

Может быть, это все весна,
биология и распад.
В синей комнате пол, окно, стена,
пустота со мной говорят.

Лишь моя запредельная память
Жажды жизни тоскливый гнет
Что - еще - я смогу оставить,
что - когда-нибудь- оживет?

Только это. И пара писем
мелким почерком, о своем.
Существую – следовательно, мыслю,
о том,
куда все уйдем.

проговорить, и отпустить,
лети, лети, оставь в покое
мне просто хочется пожить,
возможно, большего не стою.

на время года, на тоску,
на вялые воспоминанья,
распределяю по глотку
питье богов, питье страданья.

и так становится легко,
так просится все на бумагу.
божественное молоко
прольется вверх. И станет брагой.

проливается из меня редким, но досадливым потоком какая-то графомания. никогда не писала много, разве что в самом начале, лет в 16. Отвыкла от того что стихи идут, и идут. да еще какие - стихи

Умер, умер мой котенок. Мы лечили его три недели, несколько раз были у ветеринара, кололи его уколами, кормили его из шприца. Теперь осталось мне опустошение, память, рассыпающаяся как засушенный цветок, не к месту вынутый из книги. Все это грустно - все это.

Недавно купила чудно ностальгический двд с комедиями пьера ришара. Блондин в разных ботинках, Игрушка, Беглецы, некоторые незнакомые фильмы.

Высокий блондин - это очень любимое, очень знаковое, прямо из детства.)

Теперь вот захотелось серию с Луи де Фюнесом, помните, про жандармов.

Настроение сейчас - перечитываю дневник dianka

Как легко быть милой в 18, а в 20 уже не легко. Но приходится, ведь кругом эти 18-летние.

***
так болит голова,
что кажется что внутри меня
разделяются сиамские близнецы,
пробиваясь наружу ручками
прорываясь ножками
они лезут в разные стороны
разделяя и голову надвое -
в два раза больше мыслей и горя
две независимые истории
в одном черепе.

что одному прямо в душу западает, другому кажется обыкновенной попсой. (и это ведь не из-за безвкусия первого, и не из-за снобизма второго. возможно, вина индивидуального восприятия, обстоятельств и времени года)

На двери в ад нужно написать «Недопонимание» огромными красными буквами.

присказка


«я старая больная обезьяна»-
устав, приговаривает обычно
моя мама,
вытягиваясь в кресле.
накрываю пледом,
возражаю гладко и скоро -
«ты моя вечно молодая девушка».
Это я
болею, взрослею, старею и умираю,
это я.

***

мир ест меня по частям
и лучшие куски
достаются его вещам
неноским до тоски
беспечным его людям, невыполнимым его делам.
вот и выходит что я такой же хлам
как и другие.

я плод.
я косточка,
которая во мне живет,
и часа ждет.

а сверху с неба льет,
и ветер обдает.
куда мое суденышко плывет -
никто того не знает.

ведь я лишь плот,
но также я и тот,
который эту связку бревен
направил по волнам
в заплыв за счастьем.
когда его рука меня сорвет,
когда меня его надкусит рот,
то стану я его причастьем.

Бесполезно прятаться – я расстроена непопаданием в финал «Дебюта». Легонько приятно всегда попадать, и совершенно неуютно не попасть. Логика любого конкурса – полноценный выигрыш практически невозможен. Хотя бы потому, что сама по себе победа (когда она имеет место быть) это только начало.

мир прекрасен, мир прекрасен, мир прекрасен
отчего ж тогда так гадко на душе?

" ...Я искренним был и честным,
обижен я понапрасну.
Проваливаюсь в трясину -
выбраться нелегко мне.
Хочется каждое утро
выразить свои чувства, -
Но как их извлечь для света
из самых глубин сознанья?

Хотел бы вручить слова я
облаку в синем небе,
Но, вижу, Фын-лун * могучий
не примет мое посланье.
Лебедя попросил я
письмо захватить с собою, -
Но лебедь летит высоко:
не слышит, не отвечает..."

***

флейта звучит как дыханье.
живой голос, более человечный,
чем сам человеческий.

и звуки те пронзают мирозданье,
и остаются среди беспечных
садов, и летают в вечности.

***

приготовьте мне расписание
для радости и для страдания,
для счастья и для разлуки,
хочу знать когда на дворе муки,
когда мякоть у жизни а когда твердь,
когда пожалует смерть.

если б знать не соломку бы подстелить
а себя умыть причесать смирить
подготовить прополоть препарировать
чтобы достойно удары судьбы парировать.
но всегда не готов не успел всегда ни при чем.
словно играешь в «холодно-тепло-горячо»,
и не угадываешь.

на картах и рунах, на ребрах упавших монет
силишься нет прочитать как да, хотя знаешь ответ.
только так, гадательно, испытательно, искусительно,
проходишь свой путь, прекрасный равно мучительный.

душа моя небесная морская,
тело мое белое, живое.
что же случилось с ними (со мною),
оказались мы у самого краю.


Поэзия стала так не прекрасна. Читаешь и находишь взглядом привычного археолога – здесь всего лишь проблеск романтизма, здесь оголенная интеллектуальная ясность, здесь такая степень замкнутости и академизма, через которую не пробиться живому чувству.

Или, другая крайность, просто – бессмысленный плеск ощущений, выставленная напоказ искренность, эгоцентризм, возведенный в культ. «Какой уж есть, желаю вам другого».
А хочется свежести, хочется загадки, тянет на верлибр.

(Найти Арво Метса).




Все так оголено, ветки и крыши прикрыты снегом, а мне и прикрыться нечем