В пять лет меня отдают в балетную школу, а ходить туда нужно почти каждый день, и родителей становится еще меньше в моей жизни. Меня отводят и приводят домой, моя первая учительница, престарелая, как я бы сказала сейчас и о себе, балерина, ей тридцать с чем-то лет, у неё нет ни одной запомнившейся роли, в том числе роли жены и матери, курит не переставая, и муштрует нас как солдат. Через пару месяцев от её криков я уже не плачу, у меня уже что-то получается, я тяну носок и танцую не хуже всех.
И в один вечер она оставляет не затушенную сигарету в пепельнице на пианино в танцевальном классе. И сигарета падает с пепельницы и тлеет, тлеет, тлеет на черном лаке измученного поколениями инструмента и на следующий день утром меня приводят на пепелище моей родной музыкальной школы. И всё бы так и закончилось, но я ведь упорная, я не хочу на рисование и в бассейн, не хочу дудеть на трубе, а хочу танцевать, в пачке, с бантом на голове и в белом, расшитым бисером и узорами, на пуантах. И меня начинают возить в другую школу, на другом конце города, там все уже очень серьезны, это не что-то около дома, куда можно отдать ребенка и не думать о нем.
На лестницах меня толкают, потому что я хорошо танцую, и норовят побольнее шваркнуть о перила и углы. Школа не отапливается, и мы танцуем в варежках, а я расту, мне уже десять, я выше всех девочек в классе, и плачу от этого - потому что если я вырасту еще, то буду выше всех мальчиков, и меня никто никогда больше не поставит в пару.
Но что-то ломается в моем организме, я расцветаю и обретаю еще большую гибкость, у меня изящные руки и ноги, идеальная выворотность и осиная талия, и в пятнадцать, когда я перехожу в другое училище, преподаватели русского от меня в ужасе, потому что русский и литература для меня всегда были одним ненужным предметом, но у станка я в центре.
Уже в шестнадцать меня приглашают танцевать в Будапешт, Будапешт для меня это название города на радиоле "Эстония", а не никак не реально существующее место, город, где я буду танцевать свой первый сезон - "Баядерку". Я отбиваю новые пуанты, подаренные к этому случаю, молотком, выламываю щепки, которые могут вонзиться в пальцы, и недоверчиво рассматриваю программку нашего выступления на незнакомом языке.
Символом успеха для меня на всю жизнь остается сладкий бельгийский шоколад, маленькая плитка, которую мне всучивают в общей гримерной - только мне, венгр-антрепренер, лопочет что-то, путая русский и французский, а со стены на меня смотрит фотография Павловой, я откусываю угол шоколадной плитки, и смотрю на неё, усталая после выступления и разбитая.
Цветов в моей клетушке на последнем, самом дешевом этаже, в Париже всегда больше чем еды, а гостей перебывало больше чем восторженных зрителей, у меня раскатистое эмигрантское "э-р-р-р", и славянский акцент, я впервые за десять лет села за учебники - учебники французского языка.
Здесь произносят с благоговением: "Дягилев и русские сезоны", и русские балерины для них как швейцарские часы или английский чай из индийских колоний, знак качества.
В двадцать пять моя лучшая роль по-прежнему не сыграна, меня сравнивают то с этой, и той, которая magnifique танцевала прошлый сезон, и я улыбаюсь во все свои двадцать пять зубов - остальные удалены, чтобы сохранить "дитриховский" провал скул и танцую еще и еще.
Меня отвозят на такси домой, в дождь, ночью, и открывая дверь, я поскальзываюсь, каблук попадает в сливную решетку и застревает, я падаю, а из-за угла выруливает машина, меня слепят её фары и не могу выдернуть каблук, и она сбивает меня, ломая две кости и выбивая коленную чашечку.
Это почти как приговор, потому что даже в лучшей клинике около Булонского леса, мне говорят, что я буду хромать в лучшем случае и никогда не могу ходить в худшем. У меня не операбельный перелом и изношенные связки, я привыкаю к костылям и хожу мимо окон по коридорам целыми днями, пока медсестры, французские субретки, не отводят меня вечером в палату и не дают успокоительное в луковом супе на ужин.
Меня навещает Сонечка, как я её называю, маленькая, абсолютно французская девочка, смешно произносящяя своё имя по-русски. Водитель привозит её на черной машине к дверям мое больницы, и увозит, давая нам всего два часа в неделю. Я учу её танцевать в больничном саду, строго слежу за её весом и не даю капризничать - я для неё то ли любимая мама, то ли злая мачеха, то ли просто очень требовательная преподавательница танцев, мне не понять этого до конца.
Её отец присылает за мной машину, в которой лежит новое манто - я чувствую себя старой, больной и избитой, мне двадцать семь, мне дарят старушечьи подарки и селят в комнате с широким окном с видом на Сену. Это mortuaire, дом престарелых, и неважно где он, за городом
[700x466]
но некоторые области жизни закрыты и защищены от редактирования.
как нет такого ритуала, обратного знакомству, чтоб удалять все откровенно
лишнее.
[показать]Уже которую ночь мне снится Мари. Позавчера она пыталась меня от кого-то спрятать, говорила шепотом, а потом посмотрела на меня и сказала "У тебя идёт кровь", только после этого я заметила, что вся моя одежда в крови, но не могла понять, откуда же эта кровь идёт, но мне было так спокойно. Кровь, ну и что. Конец, ну и что. Словно я вот-вот смогу забыться и уснуть. Этой ночью она снова пыталась меня о чем-то предупредить. Схватила за руку и втащила в комнату, закрыв за мной дверь. Всё твердила, что я не должна "ей" доверять, но я не знаю, кто эта "она".
Мари я не видела год или около того, да и вряд ли теперь увижу. Как-то раз я ждала, пока она переодеться, чтоб потом вместе поехать куда-то, а её отец в это время твердил мне, что Мари никогда меня не предаст, слишком простодушна и добра для этого. Так и было, она никогда меня не предавала, но я всё равно исчезла. Просто взяла и исчезла.
Бывают дни, когда мне каждому встречному хочется твердить "Мне жаль, мне жаль, мне жаль, мне жаль". Теперь мне всегда будет вспоминаться в такие моменты, что извинения не нужны, если любишь, а вспоминая про любовь, я, конечно, сразу вспоминаю, как просыпаюсь в кинотеатре на "Восемь с половиной" и слышу "Вы просто не умеете любить", после чего мне ещё отчаянее хочется твердить это "Мне жаль, мне жаль, мне жаль, мне жаль...".
Отчего-то мне вспомнилась женщина, которая как-то раз села за соседний со мной столик, пока я пила в одиночестве. Она точно знала, что она хочет, но официант лишь твердил, что ему очень жаль, но в их меню этого нет, даже кофе без кофеина. И она ушла. Я бы не отказалась сейчас от кофе без кофеина.