Много потерь. Я продолжаю верить...
Шрамы остались, впрочем, живой пока.
Старый приятель отрёкся, с другим — истер-
ка,
Третий помочь решил, как закончено дело.
В самый тяжёлый момент я бывал один,
Только звучал мотив небесной мело-
дии.
Раскрою дорожную сумку, выпущу грозы,
Метели, песчаные бури и дым костра...
Бескрайняя гладь океана по полу розли-
та.
Уют неприметный на стол у окна поставлю,
Покой постелю на старый, надёжный диван.
Исчез океан, который до крыши зали-
вал.
Открывай же сундук с тревогами и несчастьем!
Не пытайся бросить и скрыться потом вдали...
Под кустом постель из репейника наскоро засте-
ли.
Не стремись на сундук навесить замки покрепче,
Или другу подсунуть зловещий и мрачный клад,
До рождения мира дорога наша заверче-
на.
Крылья надежда даёт, но полёт невысокий...
Даже до низкой вершины на них не взлететь.
Нищим хотелось бы стать, или дико разбога-
теть.
Но слабоваты те крылья, да средний достаток,
Выхода нет, и обратно теперь не зайти.
Есть удивление вместо печали и радо-
сти.
Это ложная пока была тревога...
Вспыхнул угол, да немного обгорел.
Снова спать — беспечным, и покойным лоды-
рем.
И сгорит когда-то, только раз не этот,
Много чёрных мет оставлено огнём,
Мы же — ветреной судьбу ключи переда-
ём.
Сижу у калитки открытой горящего дома...
Пока что погреюсь. А дальше — искать новый кров.
Зудят несусветные полчища жаждущих кома-
ров.
И сколько домов за спиной пеплом ветер развеял?
Со всем, что скопилось за долгие годы внутри.
Пора и сгореть той ботве, что весною посея-
ли.
Мне спать охота, хоть, конечно, рано...
Охота есть, хоть только был обед.
Давно прошли часы рассвета, рьяны-
е.
Боялся я, что будет слишком поздно.
Поторопился. Время обогнал.
Ветшает быстро то, что я насозда-
вал.
Слишком быстрый для гонок, для грозной борьбы слишком сильный...
Слишком храбрый для битв, слишком крепкий для шахт и галер,
Для гвардейского рослого строя окажется длинно-
мер.
Бесполезен и вреден в делах оказался избыток,
Так и жизни немалой всё длятся седые года,
И заветного счастья до неба разлитая широ-
та.
Небо согреем — холодно нам, как было...
Землю напоим — но как же сухо во рту.
Пойманная еда снова в чаще скрылась,
Зелен весной для брёвен посаженный дуб.
Всех осчастливим, да что же такое счастье?
Меньше пушинки, крепче удачи в пути.
Кто же над ним, таким привередливым, властен?
Грома нежданного ждём, только вечер тих.
Меня подгоняет хрупкое время нещадно...
Вожжами бешено бьёт по кровавой спине.
Телега должна бы идти под гору накатом,
Но только тащить тяжелее под грузом лет.
В грязи и в песках, в снегах до осей увязла,
Среди валунов застряла совсем почти.
В дороге давно стал до ушей грязным,
И только пытаюсь с возницей бывать учтив.
Продолжается жизнь. Наверное, так и надо...
Пролетел ураган, оставив живых на песке.
Далеко по-прежнему древней мечтой экватор,
Не окончил пути земного седой аскет.
С нами вечный голод худой, хотя не до смерти,
Да и смерть сама, хотя до сих пор не взяла.
Мёртвый штиль вокруг. А прибой дохлой рыбой вертит.
И пора посмотреть на волнами брошенный хлам.
Стихла гроза. Забываем о каплющей крыше...
Ловко упрячем тулуп, как сгорела зима.
Нужен ли врач, как недуг перелеченный вышел?
Плотно грядущее скрыл поседелый туман.
Только от дома гроза отошла ненадолго,
Снова залить приготовясь гнилые полы.
Мы же, в постели промоченной вывшие волком,
Громко о вечности зноя себе говорим.
Как легко же нам далась ходить свобода!
Видеть, слышать, говорить в ответ слова...
Темнота пришла закрытых зала сводов,
Неподвижная и мягкая кровать.
Будем время. И об этом вспомним горько,
Что, как снег весенний, было без цены.
Тишина. Затих грозы последний рокот.
Старый шкаф ботинки пыльные хранит.
В дряхлеющем доме течёт с потолка понемногу...
Дряхлеющий дед подставляет под капли тазы.
Послушает грома недальнего медленный рокот,
И молнии краткой на важное дело призыв:
Что крышу наладить уже много лет собирался,
Но только тазами решает до этого дня.
Тихонько крадётся противная немощь по пальцам,
Да капли негромко по меди привычно звенят.
Я ночи жду, поскольку жду рассвета...
Метель зову, но в мыслях о весне.
На бой иду, поскольку миру предан,
Хотел сказать, и потому был нем.
За непогодой долгой будет ясно,
Так значит, пусть сильнее бьют ветра.
Сосед пытался обхитрить опасность,
И счастья избежал на этот раз.
Покраснеет закат... То не первый. И много бывало.
Может, старый фрегат доконает на сей раз волна.
Страх из детства наивного ныне покажется малым,
Ураганы отмыли примет и пророчества пласт.
Что казалось тогда безобидным — восстало, пугая,
Да и этому страху отмыться приходит пора.
Миг ещё — и фрегат на поверхности моря растает,
При спокойной погоде, внимая утихшим ветрам.
Что-то совсем забыл. А вспомнить бы надо...
Рядом лежит. Рядом. Рукой ухвати.
Жди просветления. Вспыхнет на миг. Угаснет.
Страстно желай. Желаю, куда уж страстней.
Дней сосчитаю ход, но стёрты скрижали,
Жалко, конечно. Но надо идти вперёд.
Вот, позабыл, что хотел, до зарезу нужно.
Кружит в потоке память листков позолотой.
Ползёт по истёртой карте корабль точкой...
Непрочен в шторма, но на карте не видно штормов.
Готов спасательный плот, и запас упрятан,
Нескладный брезентовый парус скроен и сшит.
Горит кровавый закат — нет на карте закатов,
Залатан текущий борт, а корабль стар.
Нагар от свечи на карте закроет точку,
Но точно по курсу старик сохраняет ход
От борьбы за корону и трон давно отказался...
В сбитых пальцах моих графский жезл — дороги предел.
Нужных дел по горло, и сделать все невозможно.
Ложный путь, наверное. Только ведь нет других.
Я затих. Я не мог податься к лихим бродягам,
Верным шагом не мог разбой и на плаху идти.
Все пути служения были путём гигантов,
И стократно больше. И выше любой головы.
Что мне до этой, в печёнках засаженной, дачи?..
Значит ли это, что должен я что-то кому?
Тьму разгонять — ну, простите, то мне не по силам,
Вилам с граблями и дела не видно давно.
Дно проступило бочонка для летних поливов,
Сливы отправлены в город, и сад постарел.
Тлел и потух костерок из ботвы переспелой,
Дело окончено. Но не увозит никто.