Как много в моей жизни промчалось отчаянных сюжетов...
И каждый из них потянул бы на толстенный роман.
Но только обыденны беды, и обыденны удачи,
И в каждой из них укрывался незаметный изъян.
И каждую из них выводил я пером по бумаге,
А после бумагу сжигал в ненасытной печи,
Потом удобрял той золой огородные грядки,
И свежая фасоль на тарелке упрямо молчит.
Старая дорога...
Сколько же раз я по ней ходил?
И бегал резво,
И было, что валился без сил.
И проклинал, и смотрел с надеждой.
Годы пронеслись, не ходит никто.
Долго же хранило воду
Мелкое решето.
Тепловоз притаился, заветного часа ожидая...
Если выключат ток, то вагоны таскать только ему.
А пока что заржавелые рельсы, пути запасные,
Даже сторож не ходит сюда, в эту тихую тюрьму.
Паровоз тоже молчит, если нефти не свезут сюда больше,
То на чёрном угле он потянет по дороге состав.
Но настырно гудят провода, и подстанции большие,
Не кончается пока что одна из написанных глав.
Снег разгребаю. А с неба он сыплется снова...
Печку топлю. Но застудится дом мой к утру.
Нет перемены в работе тяжёлой, привычной,
С месяцем Солнце играет в простую игру.
Впрочем, случилось. И треснула печка седая.
Но и к подобным несчастьям, похоже, привык.
Кажется мне. Отмахнулся. И вышел за глиной.
Облачный месяц на миг показал мне язык.
Что за город притаился незаметный?
Я здесь был уже, причём немало раз.
Дикий лес, да нераспаханное поле,
Человечьего жилья не видит глаз.
Ни дымков, ни огоньков ночных, случайных,
Запах дикий, не слыхать речей вокруг.
Удивился. Захотел домой вернуться,
Но узнал свой дом на этом месте вдруг.
Гляжу на секундную стрелку часов безучастных...
Всё тот же привычный при свете лучей циферблат.
Скажи мне, ты сколько кругов по нему намотала?
Бежит безупречно, не ведая шагу назад.
Когда-то замрёт на умерших часах тихой тенью,
Но вроде пока что пружина толкает вперёд.
Часы постарели. Теперь заводить нужно чаще.
И стрелка спешила. Но нынче она отстаёт.
Здесь вроде бы Земля... Вдохни, попробуй.
Тепло оделся? Это для жары.
Здесь космосом и Марсом сильно пахнет,
И фишки льдов для роковой игры.
Высоты гор. Но вот вокруг равнины.
И ветры, что сдувают и бетон.
И жизни. Но ты пока не умер.
Земля большая обратилась в сон.
Если двери открылись в темнице, пора на свободу...
Оправдали одних, и на плаху погнали других.
А кого и куда, то судье на помосте известно,
Но не в камерах пыльных и тесных, а то и сырых.
По одним скорый суд, а другие в тюрьме поседели,
Кто судью проклинает, кто пишет признанья судье.
Я на волю гляжу, где летают небесные птицы,
И невидим судья на добротной и старой скамье.
Сколько прошло за эти годы никак незамеченного!..
Тихо свершилось. И даже не нужно привыкать.
Дом незаметно покрылся широкими трещинами,
В древних морщинах предстала истёртая рука.
Стало выше крыши зелёное деревце посаженное,
Гасит полночные звёзды свет ярких фонарей,
Вместо колодцев дворы забиты свежими скважинами,
Стала река одним из новых рукотворных морей.
Закат багровый, с тучами и молниями,
По песку бродят чайки обездоленные,
Погода резво падает барометрами,
Небо треснуло, надвое раскроенное.
Вяжем свои лодки двойными тросиками,
И кидаем на море взгляды боязные,
Будто сладит защита доморощенная
И с ветрами, и волнами всклокоченными.
Высокие волны на старую палубу обрушиваются...
Так было не раз. Но всё кажется, что нынче сильней.
Плетётся косматая пена грубоватыми кружевами,
Слетая со спин необъезженных тяжёлых коней.
А где-то внутри разъедает корпус тихими ржавчинами,
Но верные крысы пока что не бегут с корабля.
За право ходить по морям нам щедро волны отплачивали,
По миле снижая нашу скорость почти до нуля.
Зачем мне ржавые часы сломанные?
Атлас устаревший во имя чего?
Книга детская с кроликами?
Разбитое трюмо?..
В чулане памяти скопленное
Лежит десятки годов.
Занимает полки разгромленные,
Что мастерились для щедрых плодов.
Я подсовывал псу старую миску с заветными косточками...
Только он равнодушен. Не притронулся к гостинцам моим.
Я ещё подождал, как голодное брюхо всклокоченное,
Не рассеет собачью брезгливость, что подветренный дым.
Только пёс неголодный. Я мяса подбросил отрезанного.
Но реакции ноль. Кости с мясом бесполезно лежат.
Так и люди, наверное, чудными дарами побрезговали,
Но пытаются в старости спешно возвратить их назад.
Праздник... Властительны долгие сны летаргические.
Спят беспробудно принцессы в хрустальных гробах.
Цифры текучие разницы дат обезличивали,
Снегом с дождём улетающий город пропах.
Есть кто живой? Только двери вморожены запертые.
Будто бы кладбище. Только целуй без конца.
Хлопья летучие в пасмурном свете накрапывали,
Не открывая за шторой слепого лица.
Не волнуйтесь больше, утки перепуганные!
Не охотник я, двустволки нет при мне.
Волновались утки, кряканьем обругивали,
Прекратив искать заветный корм на дне.
Я силки по вашу душу не настраиваю,
Мне трофеи над камином не нужны.
Улетают утки, прячутся окраинами,
Ищут долгой и надёжной тишины.
Ничем не приметный мужик, только должность профессорская...
Другой неприметный, но дома не счесть орденов.
В трамвае, троллейбусе ездить со всеми не брезговали,
Совсем невелик их домашний обыденный кров,
А третий в машине, но то "Жигули" перелатанные.
Но кто-то в наряде крамольном, почти шутовском.
Он тоже на кафедре, где электроны укладывали,
И тоже у кассы заветной стоит молоком.
Стена сверкает крапчатыми камерами,
В одной из них хранится жизнь моя...
Надёжно крышка рукояткой запертая,
Что ждёт и ждёт назначенного дня.
Сверкают цифры сломанными таймерами,
Открылась крышка. В руки взял судьбу.
Но оказалось, что она украденная,
С клеймом калёным на горелом лбу.
Дозвучала заветная песня лихими трезвучиями,
Остывает динамик, и гаснет горячий софит,
Микрофонов шнуры на полу успокоены, скрученные,
Да луна равнодушная лезет сквозь тучи в зенит...
Оживает театр недолго, лучами невидимыми,
А потом погружается снова в кромешную тьму.
В гардеробе крючки мне заплачут в затылок, обидимые,
Но один номерок незаметно я всё же возьму.
Книгу моей жизни читали случайные прохожие,
Завтрак из сумы поедали попутчики в обед...
Я и не прятал. Замки не навешивал сложные,
В дикой чащобе лесной не запутывал след.
Вроде страницы не смяли, тем более не вырвали,
Впрочем, что некоторые скомкать и сам был бы рад.
Вроде серьёзно. А кажется в песочнице играми,
Надо бы дальше идти, но так хочется назад.
Газовая плита взорвана,
Припасы давно прогорклые...
Осколки от блюда гордого.
Что здесь ещё делать повару?
Но спешит повар старательный,
Плесень счищает внимательно,
Готовит еду холодную,
И вроде свыкся с невзгодами.