Анекдоты, даже старые, рассказаны...
Болтовня утихла тихая, бессвязная.
Наступила тишина вокруг костра.
Солнце село. Понемногу стало холодно.
Поле убрано, зерно в муку размолото.
И над лесополосой молчат ветра.
Возвратиться бы домой, ведь всё окончено,
Колдовской туман осядет скоро клочьями,
Сырость к холоду прибавится во тьме.
Что мы ждём? Уже почти погасли уголья.
Все засохшие сучки уже обрублены.
Мы как камни на натянутой тесьме.
Я летом горячим предвижу седины осенние,
Как жизнь под снегами упрячется маленьким семенем,
А после поднимется лесом, могучей стеной...
И в полдень я тьму представляю, и время безлунное,
И новый рассвет, что играет лучистыми струнами,
И ждёт впереди, но казалось, что он за спиной.
Я жду проливного дождя после зноя и засухи,
И чистого неба за временем серым и пасмурным,
Но чистое небо сейчас, полноводна река.
И лес не сгорел, и не рухнул пока дом отеческий,
А я всё пытаюсь покровы разрезать у вечности,
И тянется вдаль, исчезает немая строка.
Бывало, я ругал привычки вредные...
Был рад, что сим злодействам не последовал,
И клялся, что не буду никогда
Писать стихов, картины красить яркие,
Вершины гор украшивать подарками,
И крепкий хмель лить в глотку без труда.
Прошло чуть-чуть. Тетрадь горела красками.
И от стыда пылали рифмы разные.
Я клялся — никому не покажу.
Друзьям читал. Потом — и перед залами.
Большое зло. А показалось — малое.
И хмеля подпущу для куражу.
Половину волос обстригу, дальше выброшу ножницы...
Оказалось, картины писать дело вовсе несложное,
Но сложнее на месте сидеть погружаясь в сюжет.
Впечатлений бы надо, да краски засохнут, заброшены,
И к мольберту подходишь, как будто к забытому прошлому,
Невозможно писать, повисая в лихом вираже.
И стою у холста, вспоминая, пытаясь, и сетуя,
Что на улицу нынче с утра поскорей не проследовал,
Но придётся штрихи наносить и подправить цвета.
И теперь есть надежда, что будет картина окончена,
Смех над стрижкой нелепой — оковы надёжные, прочные,
Волоса отрастают, рождается в муках мечта.
Мало же лет... А жизни растрачен траффик.
Я обижаться на жизнь, конечно, не вправе,
Сам израсходовал, мне же держать ответ.
Много смотрел картинок, красивых и разных,
Было, не спорю, поддался древним соблазнам,
Вместо того, чтоб открыть нужный секрет.
Я заглянул на минуту — года промчались,
Лёгкая оторопь, впрочем, не время печали,
Малый остаток скупо теперь тяну.
Сколько ещё осталось нужных секретов,
Впрочем, ничуть не меньше картинок запретных,
Кто на мели, тот не может пойти ко дну.
Один только миг... И мало же я заметил.
Как много всего в одном небольшом запрете,
Один только миг, а дальше вся жизнь в огне.
И снова ищу, и поиски безрезультатны,
И надо бы сдаться, тихо уйти обратно,
И горечь свою утопить в холодном вине.
Один только миг, и готово. Покой потерян.
Раскрыты одни, вторые, десятые двери,
И сбился со счёта, и новых дверей не счесть.
Быть может, и правильно. Может, мне так и надо,
Считать уходящие годы вдаль без возврата,
И мелом на новой двери обозначить крест.
Неудач прошедших за мной увязался призрак...
Он бывал побеждён, но вовек пребудет неизгнан.
А ещё увязался призрак побед и удач.
А ещё пролетела тень на чудо надежды,
На стене промелькнул рецепт, до зубов затвержен,
На любой непредвиденный случай, на смех и на плач.
Мельтешат и шепчут на ухо резвые тени,
Помогать и мешать пытаясь споро, без лени,
Я привык к теням. Хоть мешают мне иногда.
На развилке дорог монету в воздух подброшу.
Может быть и решу, что выбор монеты хороший.
И опять просажу без пользы жизни года.
Рыцарей прошлого бьёт беспощадно эпоха...
Будет кому-то тепло, а кому-то и плохо.
Ныне стрельцов набирают из вольных крестьян.
Надо бы с ними. Но ты ж дворянин, не иначе.
В конном тяжёлом строю разрешаешь задачи,
Но расстелился над полем от залпов туман,
И не проскочишь, свинец прошивает доспехи,
Меч бесполезен — оружие старого века.
Надо учиться стрелять из мушкетов огнём.
Но до чего ж тяжело расставаться с привычкой!
Снова с нуля, хоть от старца ничем не отличен,
Зная — мушкеты уйдут, как доспехи с конём.
Гаснут свечи... Понемногу гаснут свечи.
Никакой огонь во тьме не будет вечен.
Эти письма дописать не удалось.
Было время — крепко жарил день горячий.
И казалось, что не может быть иначе,
Что не будет темноты, зимы и гроз.
Утро будет. Прочитать письмо придётся.
Все помарки обнаружатся на солнце,
Все ошибки, и зачёркнутая брань.
Если б время повернуть сейчас обратно,
Получилось бы и грамотно, и складно,
Гаснут свечи. За окном светлеет рань.
Бегут в пробирающем страхе от призрачной тени,
Настойчиво ищут убежища, резво, без лени,
Забытые люди... Да вот не сыскать им покой.
И вновь на пороге охотник ползучий клубится,
Опять перекошены в отблесках пламени лица,
И снова бегут, защищаясь свободной рукой.
Но призрак любое убежище быстро находит,
Проходит сквозь двери, с ухмылкой дежурит на входе,
Ни шумом, ни яркой картинкой его не свести.
Долой зеркала — в зеркалах наш двойник узнаётся,
Его не пугают ни тьма, ни горячее солнце,
И спросит опять о финале большого пути.
Ничто не ново... Нет, ничто не ново.
Разбиты, стёрты древние оковы,
И новые надеты в тот же миг.
И ты свободен. Но маршрут назначен.
И манит цель. Никак нельзя иначе.
И груз в душе от новых толстых книг.
Долой тюрьму! Теперь тюрьма другая.
В окошке лучик утренний сверкает,
Своё жильё — темницы нет милей.
И тащишь воз, но свой. А также общий.
И у костра дежуришь тёмной ночью,
И стережёшь лачугу меж полей.
Протекала река... Да в ловушку нежданно попала.
Пробивала и глину, точила гранитные скалы,
Пролетели эпохи, тоннель провела под горой.
И исчезла. За гордым хребтом без запинки возникла,
Повстречала плато, что ветрами баюкало сипло,
Проточила ущелье на сотни локтей глубиной.
Но в коварных песках оплошала река, растворилась.
Ухмыльнулась судьба, показала коварную милость
И пути по зелёной равнине, без бед и преград.
И река разлилась, превратилась в гнилое болото,
Позабыла лихих водопадов грома и полёты,
И вперёд не пройти, и дороги не сыщешь назад.
Новое было — вот на поверку заезженное...
Свежая книга — как оказалось, затверженная.
Дивное диво, но никаких чудес —
Видно, по кругу тащит быстрый прогресс.
Можно б на месте стоять — да мы поторапливали
Скорое время, для жизни краткой оставленное.
Что-то искали, потом другое нашли,
Море бескрайнее, где не видать земли.
Давно надоело время эпох мельтешениями...
Года удивляли друг друга чудес свершениями,
И новое входит, что не было никогда,
Потухла и вспыхнула в небе ночном звезда.
В глазах привычно рябит новь надоедливая,
Хотелось бы вспять вернуть привычку приветливую,
И дивом бы стало, что нет вокруг перемен.
И кажется, это свобода, а вовсе не плен.
Пересох волшебный колодец... Лопата наточенная
Углубляется в землю, режет пласты подмоченные.
И становится видным скрытый в недрах секрет,
Никаких чудес в том колодце в помине нет.
И пойдёт по новой вода из колодца исправленного,
Исцелится луг, побитый седыми прогалинами,
Сколько было в жизни колодцев волшебных таких,
Сколько в жизни пришлось лечить прогалин седых.
Кончатся деньги когда-то, в суме сэкономленные...
Кончится пища, хоть голодом мы обескровленные.
Кончится всё, что пытались навек растянуть.
Нет тех сапог, что держали бы жизненный путь.
Снова идти, добывать до копейки потраченное,
Снова припасы по полной цене мы оплачивали,
Будем пытаться подольше их вновь сохранить,
Свяжем разрыв, и потянем суровую нить.
Мне казалось — время сгинуло, потерянное...
Все дороги в нашей жизни — непроверенные.
Сгинет молодость — и больше не придёт.
А потом и смерти близится черёд.
Карта жизни перепутана плутаниями,
По дорогам, что давно другими занятые,
Под ногами вдруг сверкнул в грязи алмаз,
Хоть стекляшки попадались много раз.
Я вижу — враги целовались, коварные, яростные...
Я слышу — друзья обсуждают погибель безжалостную,
Я чую, что пахнут сивухой коньяк и вино,
И как посреди океана пропорото дно.
И клятвы забыты, и карты, по стенам развешанные,
Дороги проложены, чащи светлеют, прореженные,
И срыта на камни седая лихая гора.
И снова неважно, что знал до основы вчера.
Сбылось голландцу гиблому предсказанное...
Вдали от порта ветры крепко связывали,
Но не над океанской глубиной,
Где бьёт тайфун подоблачной волной.
Застрял голландец в озере, над отмелями,
Где тины вонь над камышами пролитая,
Где волны мелки, и вода желта,
А вместо скал прибрежных пустота.
Мы в обыденном деле, как будто при штурме, безумствовали...
Босиком по гвоздям и по углям, как будто бесчувственные,
По три дня на ногах, без еды, без питья и без сна,
Руки в кровь, лица в копоть, теперь цитадель снесена.
А на самом-то деле? С продуктами сумка нагруженная,
Чтобы четверо нынче на кухне спокойно поужинали,
И затащен в гостиную древнюю новый диван,
Чтоб соседям на зависть повесить неплотный туман.