Сколько томов погибло в библиотеке!
Было. Читал... Да память сейчас шалит.
Времени точного неумолим бег,
Рушатся за века гранитные плиты.
Чудом остались обрывки старых страниц,
Впрочем, что чаще, даже того не бывает.
Мне безвозвратное часто и подолгу снится,
И забывается, лишь рассветет едва.
Пора бы и мне оставить свой комментарий
Под книгой жизни, в одном из последних томов,
Где новь превращалась тихо в скрипучую старь,
И глох до немого шороха дикий гром...
Исписано много, да стёрлись с веками слова,
И тот, кто молчал, ничего сейчас не теряет.
Мне нужно сказать о чём-то вечном и важном,
И так, чтоб не стёрла из книги времён петля.
Я пытался порвать поводья, сбежать из манежа...
А потом по кругу ходить каждый вечер привык.
То один заученный номер, стар и несвеж,
Дрессировщик уже не помнит плётки и крика,
И толпа с замиранием сердца на нас глядит,
Рукоплещет с азартом всегда одному и тому же.
Билетёр на входе глядит на людей сердито,
И немного теплеет, как голуби пьют из луж.
Малый надел не даёт помереть с голодухи,
Хватит до новой весны на посевы впритык...
Крутится рой предпоследних назойливых мух,
Старого года почти что дописана книга.
Убрано всё в небольшой обветшалый сарай,
Завтрак, обед, и ещё понемногу на ужин.
И по весне засевать до межи, и до края,
С тихой надеждой на слабости мартовских стуж.
Можно ль вечность растранжирить по секундам?
Я не знаю... Не намерен проверять.
Мне бы сбросить древний плен случайных пут,
Не хватать приманку, что заметна рядом.
Но щекочет ноздри сырный аромат,
И поел, да только лакомство сильнее.
И опять забрёл, куда совсем не надо,
И мгновений меньше остаётся мне.
На старой машине скручу на табло километры...
Подкрашу царапины, шины поставлю новей.
На торжище хватит таких косметических мер,
И бампер приварен, как надо, не скотчем подклеен.
И то же с людьми. Можно паспорт себе переправить,
Подкрасить морщины, да зубы во рту приварить,
И даже дороже продать, простофилю признав.
Да только машина с годами всё больше разбита.
Меня завидным богачом считали,
В краю, где пальцем можно счесть коней...
Верхом уехал я в седую даль,
За мною тени прошлого темнели,
У каждого бездомного был конь,
Середняки считать лошадок сбились.
Мне повезло, наверное, сегодня.
Богач в мой край умчал, вздымая пыль.
Тяжело привыкать к настоящему, к новой эпохе...
А грядущее — так и совсем невозможно принять.
Под ногами босыми толчёный кирпич и горох,
В щебне вязь из белёсых костей попадается взгляду.
И пытаюсь вернуть в старых письмах живущие годы,
И пытаюсь жить в прошлом. Но крепок секрет пирамид.
Вроде равен над всеми веками живой небосвод,
Но ответа, как можно привыкнуть, на нём и не видно.
Мы не умели... Опытом тяжким наученные.
Мы не хотели. Судьбой по тропкам закрученные.
Пробовали убежать. Не вырвали цепь.
Снова на месте. Делаем дело немыслимое.
Звёзды на небе, песчинки в пустынях исчисленные.
Стала большим огородом чистая степь.
Всё невозможно. Склеено счастье поломанное.
Вновь оживает душа, шипами исколотая.
Выпрямлена в линейку кривая судьба.
Стали насильно магами и волшебниками,
Плакали мы, ругались, чего-то требовали,
Магией раздобыв на обед хлеба.
Мы были героями. Стали теперь разбойниками...
По рельсам текло масло, для нас пролитое.
И мир изменился. А как измениться нам?
Меняйся. Да только помнят эпоху утраченную.
С другой стороны волны корабль раскачивали,
И нет упоения в ярости тем волнам.
И ветер другой, а может, курсы проложенные,
Спасали мы судно, к вершине мачты заброшенные,
А вот оказалось, губили корабль свой.
Ещё подождём — утихнет море бушующее,
И примет нас, как героев, толпа ликующая,
А может, сольёмся совсем незаметно с толпой.
Повара намешали в котлах зелья несмешиваемые...
Устремились в атаку кавалеристы спешенные,
Моряки по суше следом за ними пошли.
Бунтари прославляют гвардию императорскую,
Палачи на убийц и насильников смотрят жалостливо,
И умчался седой домосед за края земли.
Дворянин возводит себе лачугу бесхитростную,
А философ-аскет жемчуга на тесьму нанизывает,
Только вслух все твердят, что противоречий нет.
Ненавидят горы, идут на вершины заснеженные,
Обожают леса, оставляют поля прореженные,
Не хотят платить, и берут на кассе билет.
Тихо сидели, у речки негромко беседовали...
Стыли заветные яства, по разу отведанные,
Грустно застыло в бокалах немое вино.
Мирно вокруг. И баюкает небо безоблачное.
Жизнь представляется нам аккуратными полочками,
Где сортированы высь и глубокое дно.
Завтра мы схватим мечи, завтра будем неистовыми,
Будет смеяться судьба над телами расхристанными,
Будут до смерти рубиться друг с другом друзья.
Время, постой! Но эпоха летит, не задерживаясь.
Рушатся клятвы и правила, крепко затверженные,
Речка вдали исчезает, по плёсам скользя.
Был богат. Да все богатства враз потраченные...
Вроде сам, друзья-подруги не подначивали,
Опустела неподъёмная сума.
Ныне прячу все копейки сэкономленные,
Время катится лихое, обескровленное,
Обветшали без работы закрома.
Меньше траты. Крепче жмёт рука прижимистая.
Вместо русла занесло в затоны илистые.
Только важное из важного в цене.
Но опять разбогател. Опять растрачиваю.
Безделушки чистым золотом оплачиваю.
Но охота сэкономить снова мне.
Доныне удача хранила, ждала, привередливая...
В кармане не тратится тёплое счастье, приветливое.
И ждал, что окончится. Годы летят, и летят.
Казалось, купил. А потом показалось — украденное.
Казалось, погиб. А отделался лёгкими ссадинами.
Теперь не хочу, а хотел возвратиться назад.
Гадаю — удача и счастье мне были подаренные?
Оставлены в долг? Позабыты, как сумку затаривали,
А я подобрал, не имея гроша за душой?
Ответов на это не ведают книги прочитанные,
Того мудрецы за века, сколько знают, не видывали,
И ближе заветный огонь за последней межой.
Прости меня за время незамеченное,
За тех, кто были лишь случайно встреченными,
За всё, что раньше было было быть должно...
Что не случилось в юности и молодости,
За чашу, за обедом нерасколотую,
Что не познала губы и вино.
Я для тебя хранил надёжно спрятанное,
Без плесени, не старое, не латаное,
Но не замедлить бег календаря.
Я вновь за партой, с перьями и прописями,
Но нет учителей, журнала боязного,
И сто дорог к тебе огнём горят.
Я вникал в письмена, раскрывая тома неоконченные...
Я читал при свече, позабыв провода обесточенные.
Я запомнил, что смертному помнить вовек не дано.
И руками потом постигал изученье ремесленное,
В мастерстве за тяжёлые годы сравнялся с кудесниками,
И творил чудеса, словно в сказке, в заветном кино
У себя в мастерской. А потом перед тихими зрителями.
А они и не поняли, будто свершилось обыденное.
Я кудесникам славным своё мастерство показал.
И они были судьями, твёрдыми, важными критиками,
Но и сам я судья, и видал, что другие не видывали.
Состязаюсь с собой, и пока не случился финал.
Встреча одна... Но доныне — воспоминания.
И по прошествии дней — нелепые, ранние.
Трезвые, мудрые — как утекли года.
Много же встреч бывало, скучных и радостных;
Сказано много, умного или бессвязного;
Только такой же не было никогда.
Встреча одна. И кажется, что обычная.
Не завершилась лихими словесными стычками,
Не завершилась миром — просто ничем.
Сказано было мало — и недосказано,
Мало, но стоит томов, и пылает язвами,
И до сих пор над сердцем свой держит плен.
Я золота не добыл. Но ещё попробую...
Потрачу на новую кирку монеты кровные,
Да только на что их тратить можно ещё?
Попробую дом прикупить на добытое золото,
Ещё сапоги бы нужны мне на пятки голые,
Да новая сумка на стёртое в кровь плечо.
А впрочем, нужна ли сумка в доме осевшему?
Нужны ли тогда сапоги грязь перемешивать?
По полу ходить босым можно вполне.
Но это пока мечта. Гроши сиротливые
Готовы уйти за кирку, крепкую, длинную,
И надо б получше, но дело, как прежде, в цене.
Не ищи дороги получше — они обманные...
Протянулись кратко меж городами и странами,
На дорогах таких не споткнуться, не сбить сапог,
Не плутать в трёх соснах, не выбрать тупик неведомый,
Не набьются клопы и блохи в одежду, вредные,
И не выставит грубый трактирщик в ночь за порог,
Не таится погибель в кустах мгновенная, тихая,
Если плохо станет — не будешь лежать, покинутый,
Ничего такого. Только ведут не туда.
И хотел прийти, но разве этого хочется?
И другой дорогой несёт судьба-полуночница,
И обман мечтаний — вечная здесь беда.
Сроки приходят. А дело пока что не начато...
По тайникам разорённым припасы потрачены.
Старое поле в репьях и бурьянах давно.
Надо опять начинать, беспощадно, отчаянно,
Под устаревшим, изодранным, выцветшем знаменем,
Надо за час прорастить в тёплой почве зерно.
Надо, чтоб колос был убран и смолот до вечера,
Время мгновенно летит, только кажется вечностью,
Сроки пришли. Начинаются резво дела.
В почве зерно, но не станет до вечера колосом,
Стрелка секундная крутится верная, грозная,
Солнце к закату, крадётся вечерняя мгла.