Трачу время, бесконечно трачу время...
Кремний в старой зажигалке стёрся в пыль.
Крылья сложены, и ждут лихого часа,
Гаснут лампы, хоть должны служить всю ночь.
Прочно сделана часов песочных колба,
Чтобы верно разломать, не хватит сил,
Стыл давно уже не летний тихий воздух,
Звёзды ярче, да сильней мороз собачий.
Я резво иду по неведомой дальней дороге,
С порога, который не помню. Не помню давно.
Темно ли, а может, что солнце нещадно печёт,
Но ход непрестанен, хоть хочется лечь иногда.
Звезда всё горит, много разных чудес приключилось,
На милость, скажите, какой мне от этого прок?
Урок заучил и ответил. Уроки по новой.
И слово звучит. И не знаю, чем это полезно.
Неведома судьба. Финал неведом...
И следом по пятам седой шакал.
Нагнал в ночлег, остался жив насилу,
В могилу не сошли ни он, ни я.
Друзьями стали, только по несчастью,
Не властны мы разъединить пути.
Почти дошли. Почти. Но вновь в начале.
Скрижали стёрты. И пролог неведом.
Я, наверное, странный... Мечты всех мальчишек отвергну,
Первым буду мечтать о таком, что не смеют пока,
И слегка усмехаясь, попру все моральные нормы,
Твёрдо лютой реакции догмы в себе воплотив,
И почти невозможно. Но всё, что сбылось, устарело.
Белым чёрное стало, о странном мечтает любой.
Я собой остаюсь. Уверяю, что вовсе не моден.
По погоде одет, по весне и по осени первый.
Бил по кустам, точно попал случайно...
Прятался там охотник в засаде другой.
Вроде не ночью, лёжка совсем не тайна,
В чаще не бродят сотни, не схватишь рукой,
Даже не пил, и солнце глаза не слепило,
Судя по брани, выжил удачный трофей.
Бросил я быстро кольца, бег хвоя скрыла,
В чаще бескрайней в капкан спешу поскорей.
За золотом шёл. Отвлёкся опять на алмазы...
И вроде алмазы тоже в большой цене.
И вроде не гол, хотя и улов был разный,
И тоже бывало сложно, и сложно вдвойне.
И самое главное, что не об этом мечталось,
Я долго учил признаки жил золотых.
Не каплет давно решето, может, что малость,
Дороги не выйдет сызнова, в вёрстах седых.
Мы случайным прохожим, бывает, даём примеры...
Наше слово порой услышит кто-то чужой.
И простое покажется сложным, цветное серым,
Будет выстроен дом без крыши, зато большой.
Хорошо, если так. Если жить не придётся в том доме.
Позабыть бы скорей. Да напомнит судьба, смеясь.
Воплотятся вдруг миражи в беспощадном громе,
У закрытых дверей, от глазка совсем не таясь.
Время сознаться — не вышло дойти до вершины...
В лагере базовом долго, упорно сидел.
То в экспедиции лишний, то снег и лавины,
То ледопада осколки, то поиски тел,
То налетает циклон, то в растрате припасы.
Я поседел у подножия трепетных гор.
Дальше сидеть не резон, обещаньем не связан,
Но неспокойно под кожей, и жжёт до сих пор.
Я пытаюсь вспомнить... Но не та картина.
Я читал письмо. Но будто бы не то.
Серой грязи комья на дороге длинной,
И одно число. И на плечах пальто.
Но казалось, будто пыль в жаре клубилась,
И футболку напитал горячий пот.
Память шепчет: "Это быль!" А будто снилось.
Не пробить гранитных скал. Не счистить лёд.
Хотелось бы мне позабыть... Позабыть и не вышло.
Кругами хожу, возвращаясь к остаткам кострищ.
С годами убавилась прыть, верный компас был лишним,
И золото я примечаю, да только всё нищ.
И вроде одна есть дорога из этого края,
От острова дикого к людям, к большим городам.
В большом дневнике эпилога не будет, я знаю,
Пока что он труден, пока никому не отдам.
Мечты куда-то не туда приводят...
И золото в руках не так блестит.
Пришла расплата. Даже счастлив вроде.
Но тайных страх покрепче, чем гранит,
Что с верхних этажей упасть больнее,
Что лучше бы на этажах внизу.
Пейзаж из миражей скрутился змеем,
Из головы жуки рядком ползут.
Я запомню точнее, потом позабыть постараюсь...
И не спорю давно, не согласный ни в чём и ни с кем.
Под забором, под старым мостом нищетой не скитаюсь,
Не ложусь, коль темно, и не красит заря старых стен,
Не встаю с петухами, приветствуя раннее утро,
Не богат и не беден, и вроде бы не середняк.
Синева с облаками, остаток годов моих скудный,
Ничего не в запрете, но вот не откусишь никак.
Тают года. Тают заветные даты...
Были пески, были снега и льды.
В стаю сбиваются птицы под молний раскаты,
С пылью и ветром летят к полоске воды.
Грозы осенние, нет мне от вас покоя,
Что ж вы гремите? Ведь на дворе не весна.
Проза сменила стихи, разлилась рекою.
Слово тревожит, ложится на лист допоздна.
Наступит время. Наверное, буду счастлив...
Погаснут огни. Но солнце уже не зайдёт.
Затуплен мой меч. Но в нём никакой нет власти.
Заразен мечты удалой горячий полёт!
О будущем думаю, будто оно наступило.
О прошлом, как будто живёт вокруг до сих пор.
На лбу окровавленном вновь проступили жилы,
Раскрошен покой, и злой пробудился задор.
Догорает вечер, опять догорает вечер...
И несёт порхающим бабочкам верную смерть.
И вчера для них невозможно, как людям вечность,
И полёт невысок, и влечёт земли круговерть,
Лишь потомство оставить, а жизнь пролетит без пищи.
Мне пора на ужин, а утром добыть еды.
Тишь горячая. То ли богат, а быть может, нищий.
И вчера поглотило время толщей воды.
Только кирпич к завершению дома остался...
Нет кирпича — недостроен внушительный дом.
Больно. Обидно. Выходит, что зря надрывался.
Свет заалел, обернулся закатным лучом.
Где бы кирпич раздобыть? Хоть за целое царство.
Вроде безделица, и на дорогах лежат.
Небо темнеет, являет жемчужин богатство,
Пройден извилистый путь, постарела душа.
Рухнет всё. Не сомневайся, так и будет...
Тяжело, конечно, строить из руин.
Пухлым был бумажник, звали в гости люди.
Утекло. Забудь. Остался сизый дым.
По грошу кошель когда-то будет полным,
Вспомнят люди, будут снова звать домой.
Попрошу судьбу умерить спины волнам,
С болью тихо отвернусь, ведь я немой.
В пустыне горячей монеты не выпьешь от жажды,
Но только на рынке нельзя покупать без монет...
Густые клубы из окошка увидишь однажды,
На полке всего-то мундштук, да потёртый кисет.
Удача заветная вновь оказалась обманом,
А промах лихой долгожданное счастье принёс.
Потрачен запас, возвращаться из странствия рано,
До дома десяток шагов, да цветник синих роз.
Ты можешь седину закрасить густо,
Ножом исправить след кривых морщин...
Но сложно возвратить восторга чувства,
Пешком пройти среди немых руин,
Вернуть наивность, и не видеть злобы,
Ещё сложнее — обмануть себя.
Ко сну тревожит тихий зов утробы,
Плечо болит, о прожитом скорбя.
Я на каторге жизни стираю ладони до мяса...
И в нарывах от плети горит, кровоточит спина.
И пока что живой, и казалось, кому-то обязан,
Из игры надо б выйти, но в небо уходит стена.
Я свободен. И сам заключил себя в эти оковы.
Выбирай, каторжанин, труды, что по сердцу милей.
По работе своей корка хлеба, да рваная роба,
Горький рай на душе, да зелёные всходы полей.