Не радуют больше пустые зеркала отражениями...

  Чему в них ещё отражаться, кроме памяти моей?

  Питается время на стёртый алтарь приношениями,

  Но ход не замедляет по талону отпущенных дней,

  И вечно прославляемо древними седыми фанатиками,

  Такими же верными и дикими, как я, например.

  Сожжённое время, а может, что просто украденное,

  Исчезло в зеркалах тихим призраком древних химер.

 Хочу вычерпать реку нескончаемую...

 Вопрос в том, какая река.

 Было — иссохла одна, родниками питаемая,

 Растащенная на полив за века.

 А моя — всё больше наполненная,

 И конца не видно ей.

 И черпаю больше, исчезает вода схороненная,

 Вместе с остатком дней.

 Я привык безвозвратно терять и не разыскивать утраченное...

 И давно не верю картам в тяжелых и мудрых томах.

 Примирился, за часто за меня скудный завтрак оплачивали,

 Не храню в мешке дорожном ненужный, но памятный прах.

 Не тревожу бумагу исправленными вновь завещаниями,

 Всё равно их никто не исполнит, да и вряд ли прочтёт.

 Но бунтует душа, на мечты и желания тщательная,

 И пытается тело моё скорей отправить в полёт.

  Сброшены маски. Предстала толпа обезличенная...

  Души распахнуты, только равны на подбор. 

  Лампочки светят, по разным светильникам ввинченные,

  Да и замены тем лампочкам нет до сих пор.

  Люто гордится дизайнер своими светильниками,

  Провод и лампочка есть, остальное твори.

  Серая жмётся душонка, но тело подпиленное

  Кажется очень красивым до яркой зари.

 Чисто море. Широка река, протраленная...

 Больше мины новых жертв не стерегут.

 Ржавый борт, надстройка мятая с подпалинами,

 Время тральщику закончить нудный труд.

 Но не всё, что в картах есть, доныне выловленное,

 Может, сорвано волнами, может, ждёт.

 Как назло, протока нужная заиленная,

 И заветный курс изогнутый в обход.

 Уходят заветные тайны с годами потопленными...

 Стираются надписи, тлеют в подвалах тома.

 И кто-то пытался понять, и отклеить просмоленное,

 Но малую часть отдавали ему закрома. 

 И малость открытая нынче безбожно исправленная.

 А может, и точная, веры ей нет никакой.

 Уходит позорное, следом уходит прославленное,

 Трава распрямляется быстро за тяжкой ногой.

 Одни идут всегда за указателями,

 По стрелкам, по разметке, по тропе.

 Глупцы. А может, верные, сознательные,

 Что жизнь вверяют грамотной судьбе.

 Другие против стрелок жмут, настойчивые,

 Воюя с неподатливой судьбой.

 Где третий путь? Молчат тома уклончивые,

 Не зажигая свет во мгле слепой.

 Я ошибся случайно. Не лгали расчёты проверенные...

 Мимо золота шурфы по склону лесному пошли.

 И весеннюю песню, как прежде, мне ветры навеивали,

 Невдомёк им, что мне не осталось ни пяди земли.

 Самородки блеснули, в бесплодной руде неожиданные,

 Их здесь быть не должно. Но сверкают в разбитых руках.

 Много знал я о золоте. Только такого не видывали.

 И в закатных лучах догорает у склона река.

 Вроде по времени весна, но виснут тучи осенние...

 Грозы должны быть, но тихо облетает листва.

 Видно, сломалось колесо бесконечного времени,

 Бег календарный заметен за окошком едва.

 Надо бы застрять по весне, но к чему мне зелёное?

 Мудр я слишком, и наивность с лёгким сердцем дарю.

 Только скорей бы уйти под убелёнными кронами,

 Чтобы за лесом увидеть жизни новой зарю.

 Сказал, что знаю... Вышло ложное.

 Вроде были ночи тревожные,

 Темень грозно цвела пожарами,

 Только не по мне прошлась карами.

 А я вот целый, даже удачливый,

 Хоть подбирались тени мрачные,

 Хоть со всеми в бедах и странствиях,

 Всё-таки судьбы у нас разные.

 Нет места мне на этой планете, туалет с кухней заняты...

 И кто-то уже примостился на кровати моей.

 И верно, что его не заслужил, я не свят и не праведник,

 Не славный геолог, что в поисках нефти много дней,

 Ничуть не профессор, чьи тома подлежат изучению,

 Не храбрый герой, что десятками страждущих спасал.

 И нет в этом ни секунды спокойного времени,

 И ночью, и днём болтовня, и гостей незваных шквал.

 Дожди когда-нибудь закончатся,

 Наступит сушь...

 И присмиреет любая склочница,

 И дорогу протянут в нашу глушь,

 Когда будем старыми,

 И захочется поворчать в глуши.

 Время календарное,

 Что же всё не в срок, скажи?

 Пролетают года... Но не мог я заметить отличия.

 Да, машины другие. И другие по ночам фонари.

 Но всё тот же алкоголик, которому выпить приспичило,

 И всё те же влюблённые пары мельтешат до зари.

 И другие дома здесь, наверное, будут за столетия.

 И другие декорации, но пьеса идёт всё одна,

 И всё тот же вопрос прозвучал, и точно так же ответили.

 И всё ту же калитку предлагает запретная стена.

 Ну, и куда закатилась звезда бесшабашная?

 Звёзды не гаснут, их море вместить не могло.

 То, что сегодня я знаю, мне нужно вчерашнему,

 То, что разбить очень просто в окошке стекло.

 Ныне я чувствую запах и ветры привольные,

 Но седина на висках и весна позади.

 Надо проверить забор с потемнелыми кольями,

 Что за табличкой облезлой: "Туда не ходи!"

 Новый путник, кто ты — был когда разбойником?

 Или рыцарем, что в войнах обнищал?

 Что рассказ твой — байки ладные да стройные?

 Или правды неприкрашенный оскал?

 Пролетят года и вёрсты снами долгими,

 И расстаться, может, будет тяжелей.

 А пока тебе протянем чашу полную,

 Но припрячем, что у нас в мешках ценней.

 И что мне сказать на перроне седом на прощание?

 Какие-то пошлые, стёртые в кашу слова...

 Промокло под небом свинцовым вокзальное здание,

 Что путников и провожающих грело едва.

 При встрече я знал, что потом неизбежно расстанемся,

 И, кажется, сразу к недоброму часу готов.

 Но дождь моросит, вместо слёз по лицу растекается,

 И нет в этой гуще промокшей ни шляп, ни зонтов.

 Горит бумага ярким белым пламенем...

 Сквозняк несётся с пеплом по земле. 

 Чужая жизнь в руках — такая странная,

 Ну, а своя — упрятана во мгле.

 Сгорели дневники с немыми письмами,

 Хочу забыть. Забыл. Притом давно.

 Беда одна — мой лес совсем не лиственный,

 Там и зимой всё скрыто и темно.

 Я лекарство бессмертья искал в дальних землях и странствиях...

 И, наверное, к счастью, что так ничего не нашёл.

 И удача бывала, и беды. Бывало по-разному.

 Пробиваешь плетень, и влетаешь в сплошной частокол.

 Отыскал я лекарства, что жизнь продлевают недолгую,

 Может, беден, а может, что этой добычей богат.

 Рассыпается тихий закат в мокрых листьях осколками,

 И наверное, много, но хочется больше стократ.

 Многое можно говорить, но никто не услышит, 

 Многое можно показывать, не смотрит никто...

 Горы несъеденной снеди перепортили мыши,

 Воду колодезную носит домой решето,

 Можно выбирать делегатов и печатать указы,

 Чтобы отправить в камины те указы потом,

 Кто-то предпочёл оставаться ленивым и праздным.

 Только у разбойников в чаще нет разлада с трудом.

 Старый маяк много лет потушен...

 Завтра будет шторм, а нынче душно.

 Корабли не ходят в нашу гавань,

 Не помнит песок моряков славных.

 Нет у дальних скал ржавых обломков,

 Только волны пенятся у кромки,

 Вот бутылки приносят штормами,

 С неведомыми нам письменами.