Предаю в который раз бумагу пламени...
Надо было б написать в скрижалях каменных,
Но и камень разбивается легко.
На воде бегучей написать бы вилами,
Только воды до песка сегодня схлынули,
В книге древней буквы сложит молоко,
А потом от жара свечки враз проявится.
Улетит сигнал по небу дивной странницей,
Только некому услышать этот глас.
В древних книгах нынче знаки неизвестные,
Что отчётами служили, или песнями,
Прочитать пытаюсь я в который раз.
На пляже неведомом, после кораблекрушения,
Я тихо валяюсь, и в теле недоброе жжение,
И жив я пока, и наверное, буду живой...
Но сил больше нет. Я держался на мачте обломанной,
И бит беспощадно тяжёлыми, резвыми волнами,
И пена морская прошла над моей головой.
И надо понять, что за берег, простой, иль разбойничий,
И что ожидать мне до тихой и трепетной полночи,
Осталось ли мне хоть немного в бочонке воды,
И есть ли немного съестного. А солнце палящее,
Холодный прибой мне кровавые ноги подмачивал,
Не помню, как это случилось, но ножны пусты.
И снова почта радует посылками...
Давно забыты телеграммы пылкие,
Не радует картинок яркий цвет,
Не режет нож бока конверта мятого,
Давно почтарь дороги не укатывал,
Давно забыт его заветный след.
Опять на почте получаю ящики,
И в них, что с детства резвого утрачено,
Игрушки, и невыпитый компот.
И что теперь? Чулан засыпан доверху.
Желания давно годами скованы,
И новой цепью обвивает год.
Уцелевшие санки давно проржавели и сломаны,
Их чулан сохранил, и старался, конечно, по-доброму...
Но года беспощадны, и мелких обвалов беда.
И снегов не видать. И зелёного гула весеннего.
Подо льдом не скрываются в зиму горючие пленники.
И вполне для купания вечно пригодно вода.
Уцелевшие санки. А что же с заветными лыжами?
Что с коньками и клюшками? Эти, конечно, не выжили.
А когда-то всю зиму стоял снеговик во дворе.
А быть может, в грядущем цветы не пробьются от холода,
И река будет вечно со льдом, монолитным, иль колотым,
Мяч в кладовке напомнит о летней забытой игре.
Нынче же в правой руке и перо, и шпага...
В левой руке — древко гордого стяга,
Но не хватает на всё мозолистых рук:
На корабле закрутить колесо штурвала,
Выбрать втугую шкот при порывах шквала,
В тигле смешать порошки во имя наук,
Надо измерить ход поднебесным звёздам,
Сшить сапоги, чтоб надеть и снимать было просто,
Новых созвучий на лютне выстроить ряд.
Надо б ещё пару ног, да истёрты ноги.
Столько же глаз, чтоб следили за делом строго,
Чтобы успеть до того, как угаснет закат.
Устал от летучих дорог, и горьких открытий...
Бывало, и я приставал к королевской свите
Затем, чтобы тихо ругаясь, подальше уйти.
Я много от жизни ждал, от простых прохожих,
И много узнал, что ни правдой было, ни ложью,
Монеты исчезнувших царств зажаты в горсти.
Давно я философ умом, да романтик сердцем,
От угольев тлеющих тщетно пытаюсь согреться,
Из фляги дырявой пытаюсь испить сполна.
Пытаюсь границу найти меж ложью и правдой,
Пытаюсь понять, зачем мне всё это надо,
Коль в сумерках жизнь не была ни светла, ни темна.
Я пока что не стар, и даже почти что молод...
И готов играть буйной жизни громкое соло.
Седина? Ну и что. Ведь седеют и с юных лет.
Прострелило спину. Пройдёт, быть может, к обеду.
Стая грифов голодных за мной увязалась следом,
Но бывает, юнцы попадают к ним на обед.
Прочитать не могу, и буквы в глазах поплыли,
Пробирает кашель, а может, и аллергия.
Ну и что? И в юность бывает здоровье не то.
Буйной жизни соло громко играть пытаюсь,
На посмешище людям, а может, что и на зависть,
Только вместо кружки давно в руке решето.
Тучи сгустились. И надо бы спрятаться дома...
И не гулять по аллеям и паркам знакомым,
В кресло усесться, и вытащить преданный плед,
Тихо смотреть на потоки воды за окошком,
Слушать, как гром дребезжащие стёкла тревожит,
Свечки ещё запасти, если выключат свет.
Но ничего. Не прорвало свинцовые тучи.
Кто-то гулять продолжает, весёлый, везучий,
Кто не поверил знаменьям надёжной беды.
Может, его прополощет грозища другая,
Только, смеясь, беззаботно по парку спокойно гуляет,
Шутит зловредно пока над такими, как ты.
Я старался... Я, конечно, постарался.
Утекли года с секундами сквозь пальцы.
И желтеет на макушке седина.
Слишком много я растратил на попытки,
Слишком часто верный путь казался зыбким,
А награда не получена сполна.
Маяка огни заветные сверкнули,
Неудобно мне моститься на двух стульях,
На четыре стула надо бы прилечь.
Много целей, и совсем не по дороге,
Отобрать бы, скрупулёзно, очень строго,
И к узлам бы применить свой ржавый меч.
Как времени мало... Как видно, всего не успею.
Полощется в небе судьба непривязанным змеем,
А после застрянет на дереве, иль в проводах.
Как много в пути остановок, поломок внезапных,
На лучшем хранимом костюме посажены пятна
В секунду, как надо мне выступить при королях.
Когда я спешу, то горячая лошадь хромает,
И мерзко смеётся грачей улетающих стая.
Как времени мало. Да только пожертвовать чем?
Мне всё было близко, и надо бы вырвать из сердца,
Что верно хранимо с далёкого, тихого детства,
И срезать ножом, что доселе жило на плече.
Как много лет дано нам на дебюты...
Сверкают, мелко падают минуты,
А мы всё мыслим, как же сделать ход.
Года несутся. А ходов всё мало.
Нам жертвовать ферзями не пристало,
А пешками — совсем наоборот.
На миттельшпиле время всё короче,
Ходы мелькают, словно дни и ночи,
Пора пришла пожертвовать ферзя.
Подкрался эндшпиль. Время на секунды.
Ходов настало время быстрых, трудных.
Вот королём пожертвовать нельзя.
Я бывал очевидцем событий различных в дороге...
Беспощадные камни порой мне бросались под ноги,
И в горячих песках я тонул, и по льду я скользил.
И другие скользили, в пустынях седых обжигались,
Я в дорожной суме оставлял неприметную запись,
И пытался закончить, хотя на привале нет сил.
Растолстела сума от листов, от томов обгоревших,
Я кикимор видал, колдунов, вурдалаков и леших,
Только кто мне поверит? Кто видел, об этом молчит.
Умирание видел, и в муках тяжёлых рожденье,
Я видал, как в костре разгорелись сырые поленья,
Как ушла черепаха в степи от горячих копыт.
Время летит, ниже свеча оплавленная...
Света лучи тени ползучие стравливали.
Где-то в душе надежда, что скоро рассвет,
Этой надежде седой немеряно лет.
Надо б свечу погасить, и бросить начатое,
Бросить бы перья, что мы о бумагу стачивали,
Бросить бы книгу, тихо сидеть в темноте.
И не писать вилами по воде.
Давно превратились в прах вещи оставленные...
Дома за седым горизонтом стали развалинами.
И не было горя, лиха, беды никакой,
И даже мечты. Но бросили люди покой,
И вышли в недобрый путь, сроднились с лишениями,
И золота слиток на хлеба кусок выменивали.
И кто-то молчал, а кто-то спросил: "Мы куда?"
Но снова несла вперёд перемен вода.
Иногда устаю сидеть над судьбы уравнениями...
И решать, что можно вернуть, что навек потерянное,
Что вернуть обязательно, что не нужно совсем,
Проложить дорогу мне как меж назначенных стен.
На листе по новой уходят графики загнутые,
В старой урне листы, что прошлую жизнь оплакивали,
И неверных решений ход, и забытых задач,
Что кидал я, смятые, в юность свою горяч.
В старых ошибках, в забытых капканах мы путаемся...
Не освещает пещеры и солнце полуденное,
Ныне же вечер, коварны косые лучи,
Будто бы за угол пламя ушло от свечи.
Снова находим свои поселенья, заброшенные,
Острые камни в постели нам будут горошинами,
Много же мы позабыли, срываясь в поход,
Не полагая, что к дому дойти повезёт.
Жду во тьме кромешной проблески заманчивые...
Годы в море мне винты до вала стачивали,
Где-то должен, наконец, сверкнуть маяк?
Иль в луче прожекторов хоть створный знак.
Вроде бухта. И фарватеры расчищенные.
Заходил без маяков, когда приспичивало,
И садился на неведомую мель.
Вот сигнала в темноте всё жду теперь.
Наполнена книга покрытыми пылью пророчествами,
Портретами тех, кто при жизни одарен был почестями,
Заветными планами кладов, что сгнили давно...
И кажется жизнь промелькнувшим, обманчивым сном.
И книга в архиве. Но кажется, что недописанная.
И снова перо чуть корявые буквы нанизывает.
Ещё понемногу. И сколько же чистых страниц,
И сколько ещё не открыто сокровищ и лиц.
Дорога вьётся ровная, проверенная...
И мы шаги широкие отмеривали,
И к цели приближались каждый миг,
Где у калитки ветхой ждёт старик.
Но кажется, что не туда сворачиваем,
Где пойло, за разбойный клад оплаченное,
И надо бы идти путём другим.
Но тянет обмана старый дым.
Надоело болото... И где же ты, буря раскатистая?
Надоело по тропке знакомой ползти каракатицами,
Чтоб встряхнулись лентяи, со стонами сбросили жир,
И предвестник давно на закате дымящем кружит.
Но не вспыхнули пламенем трепетным угли дымящиеся,
И гусыни не стали беды полуночной рассказчицами.
Те же тихие воды, засохший и пыльный бурьян,
Не покинут просевший до пола заветный диван.