Три месяца. Я завершу свою кругосветку...

Секунды в обрез. Но я попадаю метко.

Попутный ветер морской задувает редко,

Волнение прячется плохо в железной клетке.

На финише ждут наручники, пальцев слепки.

Пока что походный чай, горячий и терпкий.

Пока что за жизнь цепляюсь, резво и цепко,

Дорожных долгов в мешке скопились монетки.

Я застыл у края тихой дороги ледовой...

По весне ненадёжны были её покровы.

Да и осенью шаткой треском пророчит снова.

Только летом дороги нет. Иди по уловы.

Подождать бы зиму. Да лист календарный сорван.

Напилась зима, и застряла под чьим-то кровом.

Если б летом река осела до дна сухого!

Но не то. И брожу босиком по грязным сугробам.

Дивно, мой друг! Ведь тебя хоронили недавно...

Мы не считали, кто сгинул бесследно, иль славно.

Что на душе, что на теле саднящие раны,

Кто не пришёл, то о тех наш помин без обмана.

Сотни легли. Ты один объявился, незваный.

Что же, поделимся чьим-то гранёным стаканом.

Долго ли вместе? Кто знает. Дорогой неглавной

Жизнь продолжает нести сквозь дымы и туманы.

Я ищу тебя давно по всем дорогам...

Встречных путников расспрашиваю строго,

Но они неловко смотрят мне под ноги.

Только море безграничное под боком,

Ты когда-то уплыла в рассвет далёкий.

Погляжу. Ещё корабль одинокий.

Сколько лет прошло? Да вроде очень много.

Не решаюсь за тобой идти до срока.

Горячая пыль оседает слоями на коже...

Считаем дорогу. Да вот пересчёт нынче сложный.

Я в вёрстах. Ты в милях. И каждый ответ будет ложью.

Жара в Фаренгейтах и Цельсиях лживая тоже.

Дорога уходит меж кактусов, кедров таёжных.

И просто шагать, вот шаги пересчитывать тошно.

Заброшенный дом у дороги дыряв и подкошен,

И фунты припасов. Но голод непрошенный гложет.

Над нами реет вольных странствий ветер...

Как мы хотели всё узнать на свете!

На карте старой был изъян заметен,

Источник споров и ненужных сплетен.

И мы дошли. Но путь назад в запрете.

Мы старики. Уже не будем дети.

По линии времён дорога чертит,

От колыбели до забвенья в Лете.

Как же много, мой друг, мы с тобой на Земле позабыли...

Наши старые карты покрылись грибками и пылью.

И маршруты потом и не раз, и не два проходили,

Но на пару кроссовок сменились могучие крылья.

Мы практичными стали. А было, что мнил себя сильным.

Вместо фламберга в уличной драке надёжнее вилы.

Посбывались мечты. Обратились и прозой, и былью.

Наполняй на помин. Ну, а после я в ванную вылью.

Что за часы я откопал в музее?..

В них только десять часов златом горят.

Кто-то зевает, кто-то вовсю глазеет,

Тихих простых обывателей нынче парад.

Я же в ветрах полевых трепетным змеем

С этого часа витаю в других временах.

Может, что это была моя панацея,

Что исцелила потерь беспощадный страх.

Пытаюсь уйти из дома как можно тише...

И прятал припасы в дорогу, в ночи таил.

Мне кажется, что шумнее в подполье мыши,

И тайные сборы мне стоили больше сил,

Чем тяжкий и трудный путь по межгорной нише.

Но это напрасно. Мой дом давно опустел.

Последний жилец по межгорью к осени вышел,

Не думая мне положить у порога предел.

Отпусти меня... Не проси привезти гостинцев

Из дороги дальней. Ведь я уже не вернусь.

Не проси запомнить свой дом и родные лица,

И хранить в неприметных краях колючую грусть.

Не проси на дорогу присесть, и воды напиться,

И достроить сарай забытый меня не проси.

То ли нищим я был, то ли важным наследным принцем,

Но дорога чиста. Ни в пыли мне не быть, ни в грязи.

Много заветных огней в темноте догорело...

Те, что остались, по пальцам считаю теперь.

То ли болотом несёт, то ли сеном сопрелым,

То ли болезненной памятью давних потерь.

Держит душа у окошка усталое тело,

Сон отгоняет. Но гаснут ночные огни.

Думал, что целюсь. Но сам у часов под прицелом.

Сам на свету. А казалось, в глубокой тени.

Кто ты, острова забытого отшельник?

Ты король? А может, горестный бедняк?

Где же золото, что многим служит целью?

Ты один. И оценить богатство как?

Есть вино. И даже тяжкое похмелье.

Но в тюрьму не сесть. И не вести войну.

И не станет гроб последнюю постелью,

Лишь кровать, когда седой пойдёшь ко сну.

Испил до конца. За другую принялся бутылку...

А винном подвале бутылок вовеки не счесть.

Блевал по углам, и валился на камни затылком,

И даже задумал вину беспощадную месть.

Бутылки в осколки месил, озверело и пылко,

Но много их слишком. И вмиг наважденье прошло.

И крылья растут. А не просто цыплячьи окрылки.

Но стены вокруг. Да зелёного счастья стекло.

Письмо закончил. И конверт заклеил.

И бросил в старый ящик у ворот.

Считаю дни. Потом пойдут недели.

А дальше пролетит на свете год.

Бесхозный ящик сохранит потерю,

Хотя... Письмо рассыплется в труху.

А я всё жду. И почему-то верю,

Но даже в этом вновь себе солгу.

Нас туман разлучил. Мы идём в одиночку до цели...

Курс один. Но куда в океане в шторма приведёт?

Горизонт бесконечный, не видно ни скалы, ни мели,

Ничего не учуял по носу закинутый лот.

Курс один. Да испито до дна приворотное зелье.

Где ты? Рядом? Давно впереди? Иль ползёшь за кормой?

Пролетела одна, а за нею другая неделя,

Мы давно на свободе, которая стала тюрьмой.

Поздно пришло лето горячее наше...

Выбил весенний мороз цветы и плоды.

В сорных бурьянах поздно просить прощенья,

Не оживёт убитое, если тепло.

В срок полагаются свой и дожди, и солнце,

Те, что даруют жизнь, а могут отнять.

Мне остаются веранда и старое кресло,

И незабитый гвоздь под голой пятой.

Я много чего отпустил улетать во ветру...

Но штиль на дворе. Всё упало к ногам моим.

Утих много дней буран, что смел и безумен,

Оставив снесённых деревьев и крыш клеймо.

Из мусора можно теперь собрать безделушки,

А впрочем, и так сойдёт. На столе сложу.

И кажется мне, что даже возьму в могилу,

Хотя и не взять в неё никакой улов.

Наступило для казни утро... Да казни отсрочка.

Что ещё написать смертнику в чёрном письме?

Что с другими судим, и что несогласен с карой,

Что устал сидеть на скамье, на старой цепи.

Но написаны письма давно. С гонцом улетели.

Не напишут ответ. Сосчитали жизни часы.

А в оконце решётчатом неба кусочек виден,

И ночами разносится гулко песня сыча.

Тихо сижу, ожидая невидимой казни...

Впрочем, секунды считают огни на табло.

Цифры летят в полумраке сгорающим бликом,

Комнаты, вроде немалой, висит пустота.

Бомба молчит. И молчит до поры детонатор.

Где-то укрыты под полом, ползут провода.

Будет сигнал. И сигналам родная покорна.

Я непокорен. Но скошенной лягу травой.

Надо плыть. А я смиренно жду покоя,

Что разлив вернёт полоскою ручья,

Сгинут тучи, вспыхнет солнце в небе ясно,

Сменит лето стылый холод на жару.

Это будет. А пока друзьям нет вести.

Званый пир меня не призван долго ждать.

И ворона на стене курлычет льстиво,

Мол, не надо ничего дарить зато.