Можно прожить, если яркое солнце жарит,
Ливень прошёл стороной и вдали затих...
Это бездомному самый велкий дар,
Дождик любой для него беспощадное лихо.
Шепчет бездомный: "Спасибо!" летним денькам,
Ибо погибель несут мороз и метели.
Хочется хмарь серых туч разгонять руками,
Чтобы спасти без крыши под небом постель.
На гору взошёл... Хочу на вершине остаться.
Мне нечего делать внизу, в степи, в городах.
Быть может, что жизнь не подарит ещё один шанс,
И может, что это и стало полночным страхом.
Ну кто же придумал, что нужно с горы сойти?
Всевластен король, но власть свою потеряет.
Пока нет штормов, пока здесь ясно и тихо,
И кажется, что поднимался совсем не зря.
Над стальными птицами мерзко смеялась погода...
Напустив над полем тяжёлый, душный туман.
Ожидания зал сберегает нас от невзгод,
Но не лечит совсем душевные гнойные раны.
Прилетел негаданный шторм, и сорвал покровы,
Но теперь невозможно подняться с вихрем таким.
На табло с крестами давно не хватает слов,
И билет бумажный в корзине мусорной сгинул.
Нет. Не хочу я покоя... Покой не по мне.
Снова в дорогу иду от забытого дома.
Снова укроется тучами звёздное небо,
Молния вспыхнет внезапно во мраке ночном.
Снова промокну до нитки, и в грязь упаду,
Но на заветную встречу, а всё же поспею.
Дверь отворю в провонявшем трактире со стуком,
Не отвергая свой жребий в ненужной мольбе.
Снова изгнан... Я опять из дома изгнан.
Впрочем, был ли в скорой жизни этот дом?
Ранним утром, между сонных, тихих лиц
На вокзал иду, с билетом и котомкой.
Пару дней, и на перрон опять сойду,
И, быть может, будет место для ночлега.
Свет полночных фонарей пока потушен,
И пока что тает утром лёгкий снег.
На что мне спасательный круг? Я в горах невысоких...
Заветное золото долго и трудно ищу.
И кирка нужна, да ещё бы новее лоток,
Но в этих краях не отыщешь подобного чуда.
Зато я весло, да покрашенный якорь сыскал,
Не знаю, как их занесло так далёко от моря.
И пламя костра понемногу играет на скалах,
И вроде несильно тревожит недобрая хворь.
Отчаянный злодей сентиментален...
Его прельщает моря синева,
Мечтает, глядя в облачную даль,
От той мечты избави Бог нас с вами.
Бездомного кота злодей ласкает,
Он безупречен, но перед собой.
Другие сталь почуют у виска,
И краткий миг полночного разбоя.
Точно знаю, куда я иду. Только вот неизвестно,
Где же я нахожусь, и куда же отныне идти...
За спиной сосчитать невозможно привалов и мест,
И доносится зов на заре, очень робкий и тихий.
И откуда же он? Как в ущелье доносится эхо,
Что нельзя услыхать на таком расстояньи в степи.
То ли плач, то ли ругань, а может, заливистый смех,
И всё время мерещится, будто доносится в спину.
Что ж ты ведёшь меня, тропинка загадочная?..
Много же здесь указателей переиначивали,
Вроде бы даже меняли тропинки ход.
Терпят пока что ботинки, старые, ношенные,
Метки даны на деревьях тупыми ножиками,
Только боюсь, всё здесь наоборот.
Долго иду, кажется даже столетиями,
Те же витки прохожу, и развилки петельные,
Только деревья выше, да гуще трава.
Скажут часы, что мой путь промерен мгновениями,
Что не разношены даже ботинки вверенные,
И не забита опытом голова.
Почти не могу теперь болтать с собеседниками...
Ложатся в стихи тайны чужие, разведанные,
А после несутся по свету вихрем пичуг,
Сидят во дворцах высоко, под сводами стрельчатыми,
На летней дороге крутятся мелкими смерчиками,
И спят под дырявой кровлей ветхих лачуг.
Иные пичуги в силках бы бились, беспомощные,
Из сил выбивались, питаясь сухими корочками,
Стучались бы в окна, только влететь не могли,
И замертво падали, ядом надёжным отравленные,
И ветхое их гнездо укрыто развалинами.
Мои же летят до края седой земли.
Мне бы в молодость эту шхуну, лихую, задиристую,
На которой не все матросы бы вахту выстояли,
Я бы, может, на Северный полюс дошёл на ней...
Мне бы раньше такого коня, боевого, бешеного,
Чьи копыта землю с камнями в песчинки смешивали,
Я сносил бы чужие отряды гордых коней.
Но давно же я сед. Всё труднее сладить с хворобинами.
И побиты кости, и жилы тревожат надорванные,
И болит к погоде спина, и память шалит.
И никто не ходит по морю древними парусниками,
Не срывается больше в атаки конные, яростные,
И друзей немногих скрыл беспощадный гранит.
Я наслаждался бы долго домашними тапочками,
Верно хранил я стеклянные банки, неначатые,
Только вот с банками нынче тяжёлый поход...
Тапки бы я поменял на ботинки подкованные,
Ну, а перину — на плед с перешитыми сторонами,
Сумкой пора заменить свой тяжёлый комод.
Тянется долго телега буграми и впадинами,
Мебели много из дома, но будто украденная,
С каждым вечерним привалом встаёт у костра.
Дома бы спать завалился до солнышка утреннего,
Только сейчас под дождём крепко трубку раскуриваю,
Будто бы дома диван, а земля не сыра.
Я кому-то снова истины доказываю...
Про тележные колёса, крепко смазанные,
Про обмазанную глиной с лета печь,
В дальний угол с торной тропки грабли убранные,
Про наточенный топор, что был с зазубринами,
Про отлаженный топчан, где можно лечь.
Но скрипят колёса, печь дымит развалинами,
На тропе капканом грабли ждут оставленные,
И тупой топор не рубит крепких дров.
Надоел, конечно, с азбучными истинами,
Что кричу, а то и на уши насвистываю,
То культурно, то добавив крепких слов.
Я снова срываюсь на дело, до жути рискованное...
В изодранных тапках, тропою, покрытой колдобинами,
А ливень пойдёт — попаду в непролазную грязь,
И дольше дорога займёт, чем секунды рассчитанные,
И сеянец мелкий осенние лужи подпитывает,
Дорога обратно в снегах, по колено садясь,
Тогда уже тапок не будет — лишь ноги натруженные.
И кажется, будто бы мне небеса не подсуживали,
Но в прошлых своих авантюрах мне крепко везло,
И не было ливней, и я возвращался до заморозков,
И чудом держались и тапки, на нитках подвязанные,
И чуял себя я счастливым и глупым ослом.
Глупцами были, оказались гениями...
За ними дружно умные последовали,
А после люди среднего ума.
Но где-то в тишине глупцы безропотные
Опять дорогу в неизвестность пробовали,
И ждали их то плаха, то тюрьма.
А умные опять своё высматривали,
Где там глупец укрылся за развалинами?
И что он ночью тёмной накопал?
Но чаще были те глупцы бездарностями,
Копали грязь под свист и крики радостные,
Но всё равно людской за ними вал.
На дворе небольшом трепыхалась пичуга привязанная...
С потемнелого дуба ей вороны, было, рассказывали,
Что заветное море есть к югу, в неделю пути,
Что за морем есть пальмы, и есть пирамиды незыблемые,
И в окрестных степях ничего даже близко не видывали,
Только птицам и можно, другим же зверям не дойти.
Воробей навещал, и жалел, что, мол, крылышки маленькие,
И вовек им нельзя долететь до пустыни с развалинами,
И завидовал цаплям, и даже крикливым грачам.
И твердил той пичуге, что стали пожизненно пленниками,
Сокрушаясь, что эта свобода ни в грош обесцененная.
Что неплохо и здесь, говорила сова по ночам.
Катятся воды, точат обрыв у берега,
Чтобы пробить и оставить затон потерянный,
Да и короткой старицей станет затон.
Крутится жизни река крутыми меандрами,
Выпрямит путь, и русла сверкают старые,
Дно недалече, и можно толкать шестом.
Чья-то река с водопадами и порогами,
Чья-то в заиленной дельте пошла протоками,
Чья-то застроена дугами серых плотин,
Кто-то прорыл канал, с дамбами, шлюзами.
Нас берега сжимают мягкими узами,
В море толкая верно до самых седин.
Как часто рискую... Во имя чего — неведомо.
Тропою опасной в недобрые ночи следовал,
И в море ходил в разгул беспощадных штормов.
Один, без оружия, шёл сквозь места разбойничьи,
И чем-то протухлым трактирщик зловредный потчевал,
Но я доедал до крошки вонючий плов.
Садился в кареты, колёса которых сломаны,
И стражу просил во дворец пропустить по-доброму,
Хоть был без гроша, в лохмотьях вместо одежд.
Пока что везло. Никто не срубил мне голову,
Но я продолжаю удачи испытывать новые,
И след мой на смертной дороге и хром, и свеж.
И враги коварные тоже в победу верили,
И сражались храбро, никак не считаясь с потерями,
И стреляли метко, искусно сраженье вели...
И на этой войне себя посчитали правыми,
Да и нас не считали глупыми, или забавными,
Не считали за трусов, что плачут, лёжа в пыли.
Победить такого врага — честь неизменная,
Мы теряем убитых, кого-то теряем пленными,
Невозможно сражаться, если остался без рук.
Но у нас — либо смерть, либо горький пепел сражения,
Небогатый выбор, и неизменно решение,
И зовёт по новой трубы посечённой звук.
Умерли, стали скелетами стражи темничные...
В небо дворцы превратились в развалины нищие,
Свитки судейских указов истлели в труху.
Что ж, выходи горький узник, седеющим призраком,
Цепи на шею твою, и на ноги нанизаны,
Маленьких окон решётки тебя стерегут.
Но развалилось железо, заветное, ржавое,
Сгнили давно алебарды, грозившие карами,
Да и никто привидений не сдержит в плену.
Разве другие тебе пригрозят приведения,
Впрочем, тебя ли пугает могильное пение?
Больше никто не заставит загладить вину.