Катятся дни, сгорают в закате годы...
Я до сих пор не понял, зачем же я создан.
Время давно урожаю, но нет и всходов,
Скоро замёрзнут текучие скорые воды.
Отчий земельный надел на торжище продан,
Балует в эти дни лихая погода,
Жаром не пышут большее небесные своды.
Надо озимые сеять, поскольку не молод.
На что же я золота полный кошель потратил?
Купил себе вместо лохмотьев новое платье,
Ещё сапоги развалились совсем некстати,
И новая дверь — сквозняк по зиме неприятен...
И надо б гостям постилать поновее скатерть,
И ту, что для бедняков, а не чванной знати.
И вроде бы счастья нет в изобильном злате,
Но холодно зимней ночью в драном халате.
Покосила ряды свистящая чёрная буря,
Свой кусок добычи урвали свинцовые пули....
Обожгли пожара лихого горячие угли.
Кто остался жив, тот дымом и гарью прокурен.
На минуту беды и горе пока что заснули,
А быть может, что с вечным коварством своё караулят.
Не слыхать жужжания пчёл у грозного улья,
Где совсем недавно стихии плясали в разгуле.
Что ж, покажи, что умеешь, испуганный мастер...
Дело своё толковал и дотошно, и ясно,
Вроде высокий костёр, и от ветра не гаснет.
Люд восхищался, незыблемым виделось счастье.
Много чего до момента бывает прекрасным,
Слово, быть может, случится смертельно опасным,
Только вот дело сцепляет надёжною вязью.
Что ж, подтверди изумлённым волшебную сказку.
Слишком узкое ущелье в чёрных скалах...
Для телеги это будет слишком мало.
Разгружай, возница. Да ругнись устало.
От постели остаётся одеяло.
Верховым умчишься по дороге талой,
Сколько скарба жизнь в секунду отобрала,
И вообще удачлив, хуже ведь бывало.
Только жадность душу есть не перестала.
И снова пытаюсь у времени выиграть гонку...
Поёт соловей на рассвете настырно и звонко.
Тепло одеяло, перина легка и не колка.
А я всё ищу на дороге некормленным волком.
И в поиске этом немного заветного толка,
И жизнью истёрты глаза, что служили мне зорко,
Но вместо назначенной чаши остались осколки,
Дорога давно обратилась тропинкой тонкой.
Крадёмся мы по тайным закоулкам,
Как будто мы виновны в чём-то жутком,
Как будто бы до смерти эти путы,
А жить осталось дни, а то минуты...
Мы вспоминаем, только очень смутно,
Что узел тайный, наконец, распутан.
Но в это чудо так поверить трудно.
Встречает свет изломанное утро.
Я подобно Кощею не мог подытожить срок жизни,
И по мне отзвучала короткая скорбная тризна,
Почему- то я жизнью никак в ниоткуда и не изгнан,
И мне тяжко от этой короткой пугающей мысли...
Всё студент остаётся, хотя бы и с курса отчислен,
Не манила лихая мечта поднебесьем и высью,
И родные всегда отзывались всё бранью да визгом,
Будто ты нелегальным всплывал заграницей безвизом.
Надо стучать сильнее у двери забытой...
Впрочем, быть может, дома хозяина нет,
Может, что скрыли его могильные плиты,
Может в иные края он купил билет,
Или решил, что другие молчанием не квиты,
Или свалился под вечер, безбожно пьян.
Дверь заперта, и пугает невзрачным видом,
Не выдавая скрытый внутри обман.
В забытом краю нас потчевал царь хлебосольный,
Уверенный в том, что в радость такая еда...
Когда-то тошнило, когда-то нам было больно,
От этих воспоминаний нет ни следа.
И вроде бы вкусно, но только в желудке колья,
И что-то роняешь, блюда в осколки разбив.
И крепче в борьбе неравной хитрость и воля,
Ещё и надежда, что лопнет любой нарыв.
По камням, окроплённым кровью, с ошмётками кожи,
Мы проходим, добавив крови в общую смесь...
Нам бывало, как всем предыдущим, больно и сложно,
И умерший на этих камнях восстал и воскрес.
Нам неведом кнут, и неведомы трензель и вожжи,
Нас ведут поводья сильнее поводьев любых.
И когда-то твердили, что меньшего мы не сможем,
Но ещё тяжелее путь, коварен и лих
Много забытых дорог мне напомнили диво,
Что я умел, а сегодня совсем позабыл...
Рвутся огни из-под ног оглушающим взрывом,
Снова нога провалилась в следы от могил.
Много чему я учился, и горько, и криво,
Стал после мастером, делал за миг и легко.
Но на другое заброшен судьбою игривой,
Снова все пули мои улеглись в молоко.
Слишком холодно. И мёрзну с непривычки...
И давно привык и к пальмам, и к пескам.
Не зажечь сырых поленьев тонкой спичкой,
Что-то память не вернётся всё к рукам.
Мне казалось, что снега опять покличут,
Что никак нельзя стерпеть горючий зной.
Но у памяти зелёное обличье,
Холода теперь как будто не со мной.
Как много соломы в дороге стелить я пытаюсь...
Да только по этой дороге никто не ходил.
Взлетает почти из-под ног птиц непуганых стая,
И вечер крадётся, темней самых тёмных чернил.
И слева, и справа мне стражей ограда литая,
Совсем не похоже, что есть хоть один человек.
Иду, спотыкаясь, в каких-то неведомых далях,
Надеясь, что нет впереди ни ущелий, ни рек.
Большая нынче очередь за счастьем...
Недолго держишь — дальше проходи.
А удержать навечно ты не властен,
Теперь другой прижмёт его к груди,
Подержит, и уходит восвояси,
До смерти вспоминая этот миг.
Неважно — дождь, метель, а может, ясно,
Но сгинет этот образ, как возник.
Завязались дороги залётные в гордиев узел...
Развязать невозможно, и нечем разрезать с плеча.
И коня подковать невозможно, разрушена кузня,
План с намеченной целью давно онемел, замолчал.
И телега с подломанной осью вбок валится грузно,
Уходить бы пешком, если б целые ноги несли.
Ни глупцом не бывал, ни предателем, не был и трусом,
Но застрял беспощадно на этом отрезке земли.
Надо успеть... А время летит гепардом.
Я бы остаться хотел. Пора уходить.
Вынута из печи горячая сдоба,
Корка украшена юбилейным стихом.
Время на стол, время под нож столовый,
Долго готовил хозяин яства на пир.
Надо успеть. Да звон доносится вилок.
Где-то осталось чуток на посев зерна.
Готовится к пуску змей на спортивной площадке...
И баскетболисты старта заветного ждут.
С листвою высокой уже назначена встреча,
И ветер шумит, и ветви качает кругом.
И мимо торопятся люди, и, может, повыше
Летали, и даже придётся ещё летать.
И ветер старается вдаль развеять посевы,
И бросить чудное семя на голой скале.
На дорогу долгую хватит ли нынче припасов?
И судёнышко утлое стерпит ли лютый шторм?
Пронесётся ли мимо пиратов лихая злоба?
Да и примут ли нас, побитых, чужие порты?
Неизвестен ответ. И не может здесь быть ответов.
Погружается остров песчаный в пучины морей.
И терпели мы до конца, но уже наготове,
До ближайшей заметной земли путь наметив прямой.
Вьётся в проулке забытая старая песня...
Тише и тише. И скоро замолкнет совсем.
Помнит седой музыкант с саксофоном и в шляпе,
Дом вспоминает, укрытый решёткой лесов.
Через проулок другие идут музыканты,
Каждый из них напевает свой тихий мотив,
Ритм отмечают подошвы на каменных стыках,
Вечер всё гуще, и в старом проулке темно.