И кто-то на свадьбе весёлой сохранил тайну вечно...

 И скрыт от незнающей публики коварный обман.

 И вроде бы счастливы все, как простые пассажиры

 Огромного лайнера, что движется навстречу скале.

 И может, проскочит удачно. Непонятная надежда.

 Опять философский вопрос о незнании и зле,

 И снова я гляжу на людей, что не проговорились,

 И тех, кто был рад и обманут, и не знаю ответ. 

  Вроде бы прошли титры,

  А фильм не заканчивается...

  Герои сыграли эпилог,

  И что дальше?

  Какая-то немая сцена.

  Но нет, говорят и ходят.

  Ревизор

  Задерживается пока.

 Неизвестная надпись на древнем языке непонятном...

 Разгадай-ка, учёный, что предок указать нам хотел.

 И, конечно, не нам, а кому-то, кто знал эти знаки,

 Кто за тысячи лет о себе едва оставил следов.

 Толкований-то много, но видно, не отыщешь и верных,

 Слишком мало той надписи, и нужно прочитать бы тома.

 Не сдаётся учёный, хоть даже обречён на неудачу,

 Громогласна и надпись, да только непонятен тот гром.

 Старые годы, заветные старые годы...

 Знать бы в то время, о чём пожалею сейчас.

 Только в те дни я жалел о годах предыдущих,

 Склеить хотел то, что с детства не смог сохранить.

 Так проходили эпохи, мелькая, меняясь,

 Я вместе с ними менялся, и с ними горел.

 Новый фитиль уложила судьба в керогазе,

 Новое блюдо готовит на ржавом, хромом.

 Не гляди на свет звезды, седой, манящий...

 Той звезды давным-давно на свете нет.

 Звёзды тоже потихоньку угасают,

 А бывает, разлетаются в куски.

 Что погасла, в этой жизни не узнаешь,

 Может, правнук, до того и доживёт,

 Как исчезнет блеск ночной на небосводе,

 Но и внуку дикий взрыв не увидать.

 Настанет пора, нам придётся платить по кредиту...

 Да только банкроты что могут обратно отдать?

 Одежда изношена, обувь разбита в ошмётки,

 И сами худые, как волки в безлюдном краю.

 Терзай, ни терзай, ничего от таких не добьёшься.

 И нет приговора, сколь сами себе приговор.

 И тот приговор, кто взаймы отдавать им решился,

 И вот тишина. И молчание камнем лежит.

 И ветер в лоб. И снег почти по пояс...

 Я падаю. И вновь почти ползу.

 Метель загонит скоро без пощады

 Под кров ближайший. И прервёт мой ход.

 Пока стремлюсь. Пока что не сломался.

 Пытаюсь вновь сугробы пробивать.

 Неведомы грядущие секунды,

 Почти что также, как и тьма веков.

 Но не радуйся, путник, высокому, светлому дому,

 Где тепло и уютно, где дождь и метель не страшны...

 И ещё пожалеешь о тропах судьбы бесприютной,

 Где от голода падал, в снегу на ветрах замерзал.

 От летучего дыма глаза не закончат слезиться,

 Потолок невысокий согнёт твою спину горбом,

 Как в тюрьме, ждать придётся конца беспощадной метели,

 За любую заветную радость оплатишь сполна.

 Снова ищу в пожелтелых от времени страницах...

 Снова пытаюсь найти потерявшийся клад.

 Ценного вроде ничего. Кроме страстного желанья,

 Памяти лукавой, да пыли от упавших преград.

 Жизнь пролетает. И надо бы двигаться дальше.

 Только зачем? Ну, а самое главное, куда?

 Может, не стоит карасю отправляться по свету,

 И непригодна ему дальних заводей вода.

 Здесь фонари, а здесь только темень...

 Старая дорога идёт прямо.

 И где-то на пути асфальт ровный,

 А где-то ждут коварные ямы.

 Во тьму потихоньку, шаг за шагом,

 Надеясь до смерти не разбиться,

 Звуки шагов отдаются глухо,

 Да мерещатся впереди лица.

 Как часто пытаюсь ослушаться мудрого совета...

 На то он и мудрый, что избегнуть невозможно никак.

 Дорогой неправильной хочется идти бесконечно,

 Но снова фонарь впереди, и закончился мрак.

 И снова ошибки, но окажутся верными ответы,

 И снова ссылаюсь на удачу, но она ни при чём.

 Во имя чего же бунтовать, и срываться на подвиг?

 Но снова хочу попытаться быть судьёй и палачом.

 Кажется, хуже быть не может...

 А жизнь бьёт ещё больней.

 Телега развалилась,

 Давно загнал всех коней,

 От сапог остались голенища,

 Босиком по снегу, по острым камням,

 Бегу скорее,

 Завидуя падшим коням.

 Пережить бы закат, пережить бы и летучую осень...

 Подготовиться к ночи, хоть нельзя подготовиться к ней.

 Подготовиться к зиме, и уйти в беспробудную спячку,

 И успеть до переправы сменить своих усталых коней.

 Ну, а что же грядущая старость? Подготовиться-то можно,

 Но дожить не получится до юности, новой, земной.

 Оставляю другим, молодым одряхлелую телегу,

 Но у них уже будет за своя за пустыней ледяной.

 Надо бы мне оглянуться... Иду без оглядки.

 Толку теперь на горящие угли глядеть.

 Небо закатное в осень грозит холодами,

 Гаснет на западе дальнем застылая медь.

 Солнце пытаюсь догнать. Да возможно ли это?

 Может, что проще на месте дождаться рассвет.

 Или на юг вместе с птицами, дальше от снега.

 Было. Ходил. И растратил немеряно лет.

 Что пугало в детстве — нынче сердцу мило...

 Тёмный лес теперь отрада для души,

 И приятен летний сон в подвале тёмном,

 Режут сало и хлебы мои ножи,

 Гнев родителей — надутое ворчанье,

 Мне возиться с ними, как с детьми пора.

 Я привык. Но что-то всё же непривычно,

 Будто та же нынче детская игра.

 Как здорово жизнь наши души за годы меняет!..

 Отрёкся от сахара. И присягаю борщу.

 Приятные вкусы далёкого, милого детства,

 Что горечь полыни. Ни капли о том не шучу.

 И слывшая пыткой детсадовской манная каша

 По сердцу сегодня мила. Кто сказал бы в тот год...

 Не так ли сменилась со вкусами и остальное?

 А можно ли это вкусить — как кому повезёт.

 Мне кажется — иду без остановки...

 Но только вот земля идёт со мной.

 Кругом одно и то же. Те же лица.

 Мороз такой же, и похожий зной.

 И кажется — что шествует и юность,

 И старости не увидать вовек.

 Но чует сердце — здесь не без подвоха,

 И скоро будет устье тихих рек.

 Начерпал я воды... И казалось, навечно напился.

 Но опять у колодца, с пустым потемнелым ведром.

 Вроде сыт и доволен, ночами не мучает жажда,

 И залил я бочонки, и хватит на годы потом.

 Вглубь уходит верёвка, скрипит, надрывается ворот,

 Я закончил, скажу я себе. Но обратно вернусь.

 Все бочонки заполнены. Вроде бы некуда больше.

 Но с водой неразрывен мой тайный и страшный союз.

 Снова ищу на дороге с позабытыми призраками...

 Только понять невозможно мне, кого и зачем.

 Снова в руках телефон с недоступными вызовами,

 Карта засыпанных камнями и затопленных пещер.

 И за спиною мешок, переполненный сокровищами,

 Только на эти богатства ничего не купить.

 Всё, что в дорогу набрал, оказалось беспомощное,

 Тянет в дремучие теснины путеводная нить.

 Тетрадь со стихами, старая, замызганная,

 Стопки статеек, что из журнала вырезали,

 Тускло горит на столе свеча оплавленная,

 Скатерть ветхая, и с чёрными подпалинами...

 Говорил себе, что это место временное,

 Что здесь краткие мгновения отмеривали.

 Пронеслись года. И вся жизнь, устаканенная.

 Эти развалины остались развалинами.