Нас не ведёт никуда дорога забытая...
Лезет бурьян между сырыми плитами,
Кое-где и деревья тянутся ввысь,
Или бетон скрыла чёрная слизь.
Мечено место обочины ржавыми знаками,
Что означают трассу большую, платную.
Но исчезает след в ползучей грязи.
Знак не укажет, что всё, пора, тормози!
Пора уходить. И я прокричу: "До скорого!"
Ты двери запрёшь покрепче большими запорами...
Не знаю, солгал, или нет. Мне знать не дано.
Не кончилось на экране пока что кино.
И сколько ещё пройдёт? Вообще увидимся?
Закатное солнце хитро прищурилось месяцу.
И вроде недальний путь на соседний двор.
Но краткость путей страшит меня до сих пор.
Застывает на древней станции поезд мой медленный...
Поспевает горячий чай, и постель застелена.
Ожидает сигнала дымящийся паровоз,
И вдали мерцают зарницы могучих гроз.
Может быть, никуда не пойдёт, остановка вечная.
Задержались что-то в пути товарные встречные,
Освещён фонарями пустой и мокрый перрон.
Всё, как прежде, в окне. И пора погружаться в сон.
Много в чулане скопилось, забытого, старого...
Мне говорили, что хлам обращается карами.
Надо бы выбросить. Только бросать не хочу.
Мне говорили, что лампы заменят свечу,
Что непригодна свеча и мышами поедена.
Часто стою у чулана, то с гневом, то с трепетом,
Надо б свечу в романтический вечер зажечь.
Слышится мне позабытая старая речь.
Как же трудно жить среди котов ревнующих,
Что сражаются в кровати, словно чудища,
Чтобы выяснить, кому с тобою спать...
И мала им многоспальная кровать.
А поодиночке тихо, мило ластятся,
Перемазав морды маслом из салатницы,
Свистнув сало, убедительно мурчат.
Но шипят, когда сбиваются в отряд.
Измотанный дачник считает воронки кротовые...
Бывало, откапывал гвозди, и шпоры с подковами.
И гильзу однажды нашёл в огороде весной.
Изломанный штык, да оборванный провод связной.
То было давно, а сегодня с кротами сражение,
Без сна и пощады, без раненых, даже без пленников,
Не может ворона сказать, кто из них победил:
Она подавилась вкуснейшим из краденых мыл.
Маршруты наших жизней все прочерчены,
Прогноз наполнен штилями и смерчами,
Прибытий бухту укрывает шквал,
Но из неё никто не уплывал.
Бурливо море, шумно в рубке с картами,
Пугают небеса свеченьем матовым,
Но судно твёрдо держит старый курс...
Пока полезен в трюме тяжкий груз.
Для чего забывать? Бьют заметно часы, чтобы помнили...
Календарь переводят упорно седые раскольники.
Только время летит, оставляя из крови следы,
Унося самородки, и бросив отвалы руды.
Я слежу за часами. Слежу за немым приближением.
Нет, секунды не благотворители, и не мошенники,
Просто мерно идут, соблюдая и скорость, и шаг.
Кто-то хочет забыть. Я смотрю на клубящийся мрак.
Что мне осталось, кроме воспоминаний?..
Чая немного, а может, водки в стакане.
Хлеба кусок, и вид во двор из окна:
Там облака видны, да напротив стена.
Доску от шахмат на той стене нарисую,
Или мишень, и в яблочко выпущу пулю,
Впрочем, любые рисунки есть игры ума.
Вечер прошёл, и давно за окошком тьма.
Знакомы места... И так же мой путь проложен.
На глаз, на слух, на запах, и чувствую кожей,
Где я проходил, наверное, тысячи раз,
Где годы назад всё то же, что и сейчас.
И те же ошибки, и в тех же местах оступаюсь.
И надо б чуть в сторону шаг, на самую малость.
Но злая ж привычка, упал беспощадно вновь.
Как в прошлом, стираю с лица солёную кровь.
Я родился здесь. Но вокруг не моя эпоха...
Не сказать, что всё хорошо, или очень плохо,
Устарела шпага, до новых планет далеко,
Пулемёт горяч, да пули легли в молоко.
И манеры не те, и одежда так неудобна.
Попытаюсь казаться наглым, а может, и скромным,
Попытаюсь казаться. Только я не отсюда,
Может быть, что навечно. Но если смогу, отбуду.
Тяжкая нынче дорога. Сплошное болото...
Метры за час. Тина липкая смешана с потом.
Здесь невозможно идти, да и выплыть нельзя
Малой лягушкой в кувшине молочном скользя.
И обойти ту трясину никак невозможно,
Прутьями чахлых кустов полосована кожа,
Верно, сухая дорога нас ждёт впереди,
Но до неё не удастся до ночи дойти.
Не видать в пещере непроглядной ночи...
Полдень тоже незаметен, между прочим.
Ярче факелы, теперь вовсю светло,
Управлять часами здесь не тяжело,
Даже кажется, календари застыли,
Снега нет, как нет горячей летней пыли,
Мнится тихо, что не будет седины.
Как и не было мальчишеской весны.
И новый язык... Алфавит я разучивал новый,
Пытаясь сложить на песке хоть какое-то слово,
О сложной грамматике даже не думал пока:
На букве неведомой криво чертила рука.
И сколько ещё языков разучить остаётся?
И сколько ещё до заката вечернему солнцу?
Пытается звуки чужие освоить язык.
Когда-то к чужому я трудно, а всё же привык.
Пора, мой кот! Пора под одеяло...
На улице давно морозно стало,
И я за эти годы поседел,
И время чертит мне водораздел.
И ты давно облезлый, полусонный,
Давно не помнишь трепетные волны
Морей холодных. Капает песок,
Наметив жизни вычерпанный срок.
Неожиданно ночью слепой остаёмся без дела...
Пересохли чернила, свеча на столе догорела.
Но не в этом беда. И объёмистый том завершён.
И герой оставляет читателю краткий поклон.
Остаётся часы и минуты считать до рассвета,
Посочувствовать крепко сидящему рядом соседу,
Что никак не окончит своих полинялых томов,
И страшится до света прощальных не вымолвить слов.
Ныне озёрное дно полно экскаваторами...
Были зверями суши, и рылись в земле.
Вечно в суглинке рыжем, в чёрном угле,
Порциями ковшей в самосвалы складывали.
Только давно карьеры до верха затопленные.
Будто корабль, сидит на дне землерой.
Ты ли о море украдкой мечтал порой?
Ныне нутро пробила ржавчина коликами.
По курсу прямо ярятся волны грохочущие...
Пока что не видно, пока ещё не дошли.
Не видно и гор, не то что низкой земли,
Но воды уже белых чаек обедом потчевали,
И сами сменили цвет. Здесь глубины маленькие.
И близится бухта, где наш окончится путь.
Казалось, что так далеко, что когда-нибудь.
Но движется шхуна, закатными бликами залитая.
По дороге брошу мечты и надежды сломанные,
Обрету другие, сношу, что свои сапоги...
И понять не могу, завернулся ли путь в круги,
И разбужен ли грозами, или птичьими гомонами.
И послал меня царь в края, никому не ведомые,
Неизвестно принести, но в трёхдневный срок.
Тридцать три пролетело года. И дом далёк.
Но разбитые ноги, как прежде, по шагу следовали.
Я проскочил... Но пути перекрыты шлагбаумами.
В пробке стоят, кто за мною по трассе по шли.
Я же сорвался со скал, и валяюсь в пыли,
Всем указав, что дорога опасна разваленная.
И нарушая запреты, казался удачливее.
Кто-то и ныне у крепких барьеров стоит,
Я же, подобно звезде, оборвавшей зенит,
Тихо лежу, где другие назад поворачивали.