Я обжигался часто... Дую на воду.
И полушубок долго ношу весной.
Зонт приготовлю, глядя на чистый восход,
Что защитит от ливня, или от зноя,
Впрочем, и зонт не спасает в летучие ветры,
Как бы ещё душу укрыть плотней.
Дарит ожоги яркий полуденный свет,
В сумерках сердце холодом костенеет.
Как могут помочь орлу воробьи городские?
Пытаются пулей сбитого в небо поднять...
И кости крыла одного разбиты в куски,
Другое крыло на месте, да машет нескладно.
Несут воробьи, да низок их краткий полёт,
И сами орла тащить они слабоваты.
Но крепко стараются, жертву обняли плотно,
И тянут его под крыши нависший скат.
Растопить бы печку. Давно сожжены поленья...
Отогреться бы. Только давно холодная печь.
И губителен, кажется, зимний холодный плен,
Но пока что жизнь, хоть и с грузом свинцовой картечи.
Зарастают инеем стены, двери и окна,
Замерзает стакан с водой, но тепла рука.
Одеяло на голову, крутят фантазии сонные,
И в груди душа всё хочет сразиться с врагами.
Красноречивей порой тишина и молчанье...
Лучшей картиной встаёт непроглядная тьма.
Гаснет оплывшим огарком седая свеча,
И парафиновый запах кружится туманом.
Музыка тихо звучать в голове начинает,
Перед глазами картины цветные встают.
И расцветает холодной зимою весна,
И потеплеет в чащобе лесной от уюта.
Я застрял на переполненном вокзале...
Поезд мой расформирован, и давно.
Серебрится в яркий полдень рельсов сталь,
Полоса перрона катится под ноги.
И болтают люди на скамьях соседних,
То один спешит на выход, то другой.
В расписании пустой остался след,
Диктор что-то наверху твердит спокойно.
Как мало же времени нам до конца остаётся...
Сто лет пролетят незаметно, как солнечный миг.
Дела, хлеб насущный, мечты и мерцание грёз.
Картинки, гранит философии, кончена книга.
Часы беспощадны. Но мы их придумали сами,
И ровно затем, чтобы в схватке они помогли.
Они помогают. Не верят хуле и слезам,
Обрезав дорогу, что кажется долгой и длинной.
Нашёл я остров. Только нет сокровищ...
А значит, новый остров отыщу.
Но только холоднее в жилах кровь,
Хоть не угасла в ней мечта о чуде.
Потрёпан бриг, и меньше провианта,
И с каждой милей меньше мой запас.
Хотя б один серебряный талант
Сыскать в пещере до седого часа.
Я по полю иду, на котором укрыты капканы...
И давно покалечен, пока на ходу, только хром.
Впрочем, руки такие же, в метках изорванных ран,
И привык попадаться в ловушки без крика и стона.
До чего надоело. Но вместо заветного клада
Сталь впивается в мясо, и кости в осколки дробит.
Остаётся пружину отжать, отползти чуть назад,
И по новой искать, раз не скрыли могильные плиты.
Тихо сползает туман дождевыми капельками...
Мне говорят, что болячка неоперабельная.
С чем я сражаюсь? И что доказать хочу?
Кажется, были жизни своей хозяевами,
Определяли правильное и неправильное,
А кто не согласен, тот плакальщик и ворчун.
Жили какими, скажи мне, туман, иллюзиями?
Мчится по вольной степи кобыла разнузданная,
Над седоком сомкнулся пыльный бурьян.
Но тишина в тумане седая, загадочная,
Капли, как прежде, ладонь горячую смачивали,
Призрачным силуэтом маячит кран.
И реяло знамя над нами, гордое, красочное...
Овеяно мифами, а не забытыми сказочками.
Терпело и зной, терпело снега и мороз.
И ветры его трепали, шторма стремительные,
Мы были сему участниками и зрителями,
И каждый знамя бы с честью великой нёс.
Но только спустя года цвета неразборчивые
На тряпке изодранной сказками древними потчевали,
И сами обтрёпаны мы в тяжёлом пути.
И нас невозможно узнать. Забытыми странниками,
Уже и не помним, в каком сражении раненые,
И что за монеты зажаты в дряхлой горсти.
Сохранил я плёнку. Да плёнка давно засвеченная...
Из фарфора блюдо. Да вот расползается трещинами.
Как же много досталось. Но стало пеплом в руках.
Я снимал моменты на память, яркие, радостные,
И берёг посуду, чтоб в праздник наполнить сладостями,
И построил замок, но только в седых облаках.
Я хранил теплоту. Но продрогли сны остывающие.
Не терял я связи почтовой с моими товарищами,
Но давно адреса не те, и не те города.
И любовь я пытался хранить. И кольцо серебряное.
Не бывали мы с ней забывчивыми, или ветреными,
Но ушла, испарилась из фляги в пути вода.
Письма в объёмистой стопке, вовек неотправленные...
Нас не напрасно друзья закадычные стравливали,
И не напрасно всю правду сказал лучший друг.
Нам не ужиться, мы разница слишком разительная,
И не хотели бы близкие быть разлучителями,
Так нам твердили, суля вихри адовых мук.
Может, и правы они. Наша боль нескончаемая
Детской игрой показалась, коль были б венчаемые,
И попытались бы вместе прожить хоть слегка.
Только сейчас на помосте смолу пью вскипающую,
По приговору судьи, снисхожденья не знающего,
И до спасительной смерти века и века.
Дом уснул. Забыты свечи непотушенные...
Только шторы в окнах, кажется, подслушивали.
Только кажется. Здесь тайных стражей нет.
Это место неприметное, потерянное,
Кто попал сюда, напрасно карты сверивали,
И отсчитывали бег застылых лет.
Звёзды лгут, и лжёт луна, и пятна солнечные,
Всё по ним выходят все широты скорченные,
Бесконечным счёт выходит долготы.
Дом уснул. Огарки высохли, расплавленные.
Здесь пора с любыми распроститься правилами,
Не искать обратно старые следы.
Смотрю я на улицу. Только окошки закрашенные...
И письма пишу. Но об этом меня и не спрашивали.
И выйду на внутренний двор. Только крышей закрыт.
Еда на столе аппетитна, но, кажется, пластиковая,
Рисунки оставлю, они вычищаются ластиками,
И пахнут пластмассой цветы у кладбищенских плит.
И город большой, но вокруг лишь пустыня арктическая,
Звенела, тянула карманы добыча невычисленная,
Но это всё галька речная, да старый чугун.
И жизнь, и любовь оказались страстями детсадовскими,
С лошадки игрушечной вновь воспитатели стаскивали,
И шёпотом грозно кричит самый громкий крикун.
Стоит в лесах платформа полустаночная,
Играет солнце трепетными зайчиками,
И светит на забытый переезд...
Стоит кассира будка заколоченная,
Пока в вагоне-ресторане потчевали,
Хоть говорят, что нам еды в обрез.
И с местными бы повидаться жителями,
Но вот в округе мы домов не видывали,
Где поезд наш на много лет застрял.
И ждём гудка, сигнала разрешающего,
У машиниста очень часто спрашиваем,
Но красный нам пока горит сигнал.
Я опять в казино, и опять безнадёжно проигрываю...
Не кусаю локтей, и не дёргаю космы невыдранные,
А по юности дёргал, и локти, бывало кусал.
Предлагает мне жизнь колесо на рулетке удачливое,
Что истёрто давно, и его много раз перетачивали,
И сулит золотые мешки, и богатый финал.
Я играю. И все мы играем у жизни за столиками.
Здесь почти полумрак, и года пролетают, ускоренные,
И срывает счастливчик свой куш. Тут же гасит долги.
Оказалось, что больше долгов, чем монеты насыпанные,
И счастливчик, и все остальные, молчали и всхлипывали.
Я молчу, но угрюмо. Гляжу на свои сапоги.
Снова стою на старой, знакомой обочине...
Имя моё стало коротким прочерком.
Мчится автобус, и как всегда, без меня.
Я бы хотел попасть, глядел в расписание,
Где отправляются рейсы самые ранние,
С ночи их ждал, с рассветом, ждал и полдня.
И приглядел рейсы заветные, поздние,
Чтобы успеть к последнему, что не роздано,
Только откуда рейсы эти ушли?!
С сумкой дорожной долго следил за перронами,
Красными стали глаза, больные, бессонные,
Чем я привязан к этому краю земли?
Я снова пытаюсь понять, куда же забросило...
И может, весна. А может, окажется осенью.
Я много народов знал, и их языков.
Но снова неведом край, и речь непонятная,
И зелень травы прокрашена бурыми пятнами,
И скалы побиты морщинами сотен веков.
И много изведал. Но это здесь непригодное.
Я снова на школьной скамье, под этими сводами.
И снова за пропись, снова учить букварь.
Хочу возвратиться скорее в места привычные,
Но тут озаряет вспышка, что я забывчиво
Вернулся туда, где бывал, и немало, встарь.
Коротка дорога, да резво меняются вводные...
Пролетают поля, густыми покрытые всходами,
Только новая цель, и время менять маршрут.
Да ещё в нагрузку задание малое, новое:
Заскочить на минуту в края с вековыми сугробами,
А потом в пустыню поспеть, лишь на пять минут.
И давно отгорело лето, но всё меняется,
Огородники укрывают озимые саженцы,
И полмира давно за спиной, только цель далеко,
Как была весной, и дорога была короткою,
И вовсю торопился успеть, заветными сроками,
И давно на волосы жизнь пролила молоко.
В старом фасаде давно расползаются трещины
Дома, для внуков и правнуков кем-то завещанном...
Жалко сносить. Только время своё заберёт.
Тихо листва пожелтелая в воздухе кружится,
Вместо брусчатки асфальтом покрытая улица,
Выпрямлен старой дороги крутой поворот.
Каменным был. Но пора становится асфальтовым.
Мой календарь на стене снова тусклый и матовый,
Тяжко хромают, но всё-таки живы часы.
Хоть и брусчатка асфальта в разы долговечнее,
Но и она постепенно расходится в трещинах.
Да и не стоит последней горючей слезы.